www.venec.com
Лев Аннинский
Русская внезапность
«Поэтические волны молодого века внезапно зазвучали в стихах Дмитрия Дарина…»
Какое именно слово в этой издательской аннотации меня зацепило? Нет, не «волны» - эта стилевая стихия нам привычна. И не «молодой век»: младенцу пять лет от роду, но за плечами его пять тысяч лет осмысленной человеческой истории, так что инфантильностью века нас не возьмешь. Задела меня – «внезапность».
Да вы что? Да с чего бы это? Да мы ждем - не дождемся, когда же в «поэтических волнах» покажется фигура, не повторяющая ни пресловутых «шестидесятников», разбуженных когда-то Двадцатым съездом и добитых Беловежскими ликвидаторами, ни «семидесятников», опьянившихся Пражской весной и протрезвевших в первую Афганскую зиму, ни тех дегустаторов от демократии (как их там… «девяноски»…), что в 1991 году сплясали на похоронах «тоталитарной империи», а в 2001-м обнаружили, что любую «империю» можно пустить под откос с помощью пластмассовых ножей для разрезания картона, если сделать ее всеобщим пугалом.
Ну, а дальше? Вот уже пять лет волны катятся в ХХI веке, праздник всеобщего самовыражения расцвечен сверху бархатом революций: розовой, оранжевой, тюльпанной, а снизу - кровавым подбоем междоусобий. Не поймешь, то ли звериные инстинкты, загнанные внутрь страхом «термоядерной гибели Вселенной», ищут выхода в «горячих точках», то ли благородные чувства побуждают юных наследников душить промотавшихся отцов в бархатных объятьях, не дожидаясь законной передачи наследства.
И вот «внезапно» звучит в волнах этой агрессивной маловменяемости что-то вразумительное. Наконец-то! Есть контакт! Не затем, чтобы мы могли рассказать молодым правдоискателям, какую прекрасную чушь сами несли, когда были молодыми, а затем, чтобы прислушаться к опыту тех, кто в этой новой ситуации разбирается лучше нас. А не разбирается, так разберется.
Нужды нет, что Дмитрий Дарин успел в истекшем веке перешагнуть возраст Иисуса Христа и вряд ли может быть отнесен к тому поколению, которое появилось на свет под грохот скидываемых советских монументов, а теперь соображает, конфирмоваться ли ему под сердючкины шлягеры или поискать чего-нибудь исконно-русского. Но именно эта ситуация рельефно высвечена в стихах Дмитрия Дарина, и я с удовольствием вступаю с ним в диалог, начиная… да хоть с того стихотворения, где Христос то ли помянут, то ли не помянут. Это тем более существенно, что стихотворение поставлено на открытие книги и названо: «Сестра моя, Россия» - не только с намеком на программную «русскую сверхзадачу», но и с пастернаковским подтекстом, тоже вполне программным.
Финальное четверостишие:
Поэта сердце – сердце злое,Круто сказано. Насчет плахи и аналоя –так, что не сразу оклемаешься. И «злое сердце» взывает к диагнозу. А главное – насчет бога. Вношу поправку: бог не учил любить врагов, этому учил Христос, Сын Божий. С точки зрения булыжного атеизма – без разницы. Но в контексте поэтической истины разница есть. Если мы не признаём в бытии Сына бого-человеческого союза, то есть нераздельности-неслиянности этих начал, то они разделяются фатально: человек оказывается вне Бога, а Бог…
А Бог (бог) появляется в поэтическом мире Дмитрия Дарина – чтобы судить. Чтобы казнить или миловать. Чтобы разрешать или запрещать. Чтобы поручать и требовать отчета. Мы спутаем, а он разберет. Мы разбросаем, а он соберет. Мы накуролесим, а он накостыляет. Даст срок, разрешит свидание. Иногда бог добрый, чаще злой. Мы ему заглядываем в глаза: какой он сегодня: крутой или жалостливый? Накажет? Простит?
В лирических циклах эта дилемма получает нарочито простецкий вид: гуляем «от чертей до бога». В «драматическом опыте», названном «Отречение», гибель империи высвечена в двух сценах: Николай отказывается от власти – Юровский готовит казнь. Мотивировки разведены и сопоставлены. Николай говорит: «Россию я не усмирял, ужели так угодно Богу, чтоб я державу потерял?…» И далее: «Так хочет Бог, что тут поделать…» И, наконец: «Господь, спаси и усмири Россию»…
Характерная аберрация: в реальности Николай не сказал «усмири», он сказал «умири» (умиротвори). Дарин тут повторяет ошибку многих историков, видимо, заранее уверенных, что умиротворить Россию невозможно, а можно только усмирить (надев хомут, а то и кандалы?). У Дарина: «Быть может, к Мальчику (к царевичу Алексею – Л.А.) Господь не будет строг?..» А ко всем остальным – будет. И да будет так.
Юровский, палач, рассуждает короче: «Кто спросит, жаль ли мне детей? Не будет ли кровавых мальчиков в глазах?» (Яков Михайлович у Дарина явно читал поэму Пушкина, а может, и оперу Мусоргского слушал)… «Безволие – проблема всех Романовых-царей, из них лишь Петр сумел Россию наказать, сынка и то не пожалел, хм, кстати, тоже Алексея».
Хм… Юровский, естественно, Бога не поминает, он, так сказать, гуляет на уровне царей, но в сюжете Дарина он явно профанирует роль Бога: то ли ему, Юровскому, наказать Россию, то ли не наказывать…
Да за что же?!
«А за что – ты Бога расспроси», - посылает Дарин, и поскольку Бог загадочно молчит, а Христос с его любовью мало что значит («теперь – лишь непашь серая из стылых пьяных дней, несутся угорелые прочь от любви моей»), - поэт сам вводит читателя в состав преступления.
Расследование наших грехов удобнее начать со «стылых пьяных дней».
Да,
я часто бывал в кабаках.
У
тоски не бывает ведь меры.
И
с граненым стаканом в руках
Восстанавливал
русскую веру.
Сорокаградусная крепость этих строк (из которых вторая заметно разбавлена) может показаться «внезапной», но поскольку водка течет в стихах Дарина «лейтмотивом», и непременно в смеси с русской душевностью, - приходится признать эту смесь программной. «Русских душ мутноватая рябь» расплескивается в «кабацкое тыканье» (то есть братская соборность – в вульгарное панибратство); «душу лучше пропить в кабаке, чем грехами одалживать в рост» (попытка сопоставить нашу привычку грешить и каяться – с непривычкой к рыночному расчету); «любовь – кабак, она же – Спас» (излюбленная мысль Дарина: Спас – непременно на крови, а любовь – непременно на градусе).
Из этих лирических самохарактеристик может сложиться образ непросыхающего забулдыги, но тогда совершенно непонятно, как сопрягаются бомж с бутылкой в руке и бранью на языке и автор темпераментных эстетических трактатов, у которого в руке – «бритва Оккама», а на языке – «виртуализация общества», Достоевский, Фромм и Дионисий Сиракузский.
А не надо путать лирического героя, моделирующего собой русское сознание, и эмпирического автора, окончившего Институт Международных отношений и вобравшего от младых ногтей вовсе не болотную вонь непредсказуемости, а сухую ясность прешпектов, проложенных сквозь болота, или, как он формулирует, - петербургско-ленинградскую твердость.
Твердость руки нужна – при моделировании. И ясность взгляда. И хорошо разведанные тылы и фланги.
Все, что горит, взорваться может,Нет, тут вовсе не пьяный стон о России, тут концепция России, выношенная в трезвейших штудиях.
Тем интереснее.
Итак, что такое Россия в стихах поэта, «внезапно» вынырнувшего в волнах накатившего на нас Нового века?
Он признается: «Не по силам уже, не по силам мне понять свой российский народ». Но понять старается. Или хотя бы почувствовать. Напрягает слух: «Здесь русских навалом, тут мат-перемат». Напрягает нюх: «Мерцающих тлей – как в навозе червей». Отбивает вонь старым русским способом: «Я пью, я тоскую, я – русский». Тоска и удаль – состояния почти нерасчленимые, одно без другого не бывает. «Беспросветна, зато весела жизнь в России – твоя и моя». «Я так по-русски счастье прогулял». «Больно словом я бью – в ухо, хоть рукою порой – проще. Ты, Россия, не будь шлюхой, особливо как та, - тощей!»
Последняя краска поэтически подкупающа: если уж шлюха, то пусть ее будет много. Блестящий оксюморон в есенинском духе: дело вовсе не в том, чтобы напиться, гульнуть и переспать с оторвой, - дело в том, что как ни крути, как ни уворачивайся, как ни избегай, - а не уйдешь на Руси ни от дурной гульбы, ни от святой дури.
«Будут строить новый Спас люди в телогрейках». Тоже важная краска: на Руси честных нет, зато все святые. Эта мысль извлекается из трудов русских философов и подкрепляется Достоевским, учившим, как известно, судить наш народ не по тому каков он есть, а по тому, каким он мог бы и мечтал бы стать.
Но ведь новый Спас, который построят мужики в телогрейках, опять окажется – на Крови? Да, так. Сначала грех, потом покаяние. Потом опять грех.
Гулевой круговорот русской жизни имеет непременное религиозное измерение, оно у Дарина «мерцает» и в стилистике. Может, от того, что умом он понимает: «русские не так религиозны, как принято думать». Тем важнее добавить это измерение к картине общего помешательства. Тут без ангелов не обойтись. И ангелы спускаются на Русь, а на Руси… сатанеют.
Поэт хочет постичь, что такое русскость (почему у нас «крапива зла»?), но постичь не может. Бог с его ангелами не помогают. Надо искать виноватых меж людьми. Если русский человек по природе – святой, а честным ему быть не дают, то вопрос: кто не дает?
Естественно, кто-то нерусский. Например: попадает лирический герой в зарубежную поездку. Ему невмочь на узких улочках, «луна с названием нерусским» кривится над городом, «здесь водка не та, и даже стаканы. Цедит изо рта сироп иностранный».
Вкус не позволяет Дарину перегружать стихи идеологической программой, там – лишь «мерцание», помогающее принять «невиноватость» народа во всех его винах, то есть поверить, что народ свят при всех его грехах. Статьи же, Дарина, публицистические и критические, примыкающие к стихам, позволяют ему высказаться определеннее.
Вопрос: почему народ терпит ту мерзость, в котором пребывает? Конкретно: почему «пипл хавает» ту «попсу», которую артистическая «шпана» изливает на него с эстрады и с экрана?
Ответ: «То, что не удалось сделать с народом всем внешним врагам России в бесконечных войнах, то есть подчинить, - удалось сделать путем разложения, то есть заменой наших национальных исконных ценностей на чуждые, привнесенные другими нациями на нашу почву».
Насчет внешних врагов – все правильно: несли к нам на «Тиграх» и «Фердинандах» коробки с Марикой Рёкк. (Некоторые из «наших» думают, что хотели еще и накормить баварскими колбасками).
Насчет интервентов идеологических (как бишь их? Агенты влияния? Разведслужбы?) тоже правильно: дураки были бы эти агенты и эти спецслужбы, если бы не подкидывали нам отраву, видя, как мы на нее кидаемся.
Почему кидаемся – вот в чем вопрос.
Дмитрий Дарин отвечает: потому что утрачены исконные национальные ценности и привнесены чужие.
Мой встречный вопрос: а где кончаются исконные и начинаются чужие? Великая русская литература создана народом, «всеотзывчивость» которого вошла в легенды. Взяли веру у греков – стала русская. Взяли алфавит у македонцев – стал русским. Взяли государство у татар – стало русским. У кого только не учились: у итальянцев – строительству, у немцев – просветительству, у британцев – демократии, у французов – революции. И все делали русским. Какие «исконные» ценности были у полян и древлян, сливавшихся с мерей и чудью? Где граница, с которой начинается исконность? Немка Софья-Августа-Фредерика, насаждавшая с трона все издревле русское, - насаждала исконное? Побоносцев – исконное пропагандировал?
Где хотим, там и берем. То, что берем, должно стать русским. И станет. И обрусеет. Если не помешают этнические чистки по методу герра Розенберга. А если вернемся к племенной исконности, - прощай, великая русская культура! И, боюсь, прощай Россия.
Это уже я свои страхи Дарину предъявляю. А он мне – свои: «Лейба Бронштейн-Троцкий…» Оставляю имя в даринской редакции, что было ясно, кто именно привносит на русскую почву все чужое и чуждое… Так вот, рассказывает Дарин, что этот самый Лейба в статье «Памяти Сергея Есенина» отзывается о поэте весьма тепло. А Иван Бунин в своей статье отзывается о поэте весьма холодно. «Вшивые русские кудри и дикарские рыдания от нежности».
Чудеса! Троцкий, которого Есенин высмеял в образе Чекистова, - ценит Есенина, а Бунин, который должен бы его ценить, над Есениным издевается. Что-то «смешалось в доме Облонских».
Должен отдать должное Дарину уже за то, что он поставил нас перед этим троцко-бунинским парадоксом. Мужественный поступок! Не влезают «исконное» и «чуждое» в предзаданные рамки!
А может, рамки не те? Вернее, те рамки, в которых велась идеологическая борьба в ХХ веке, не вмещают тогдашней сложной реальности, в которые нам теперь хочется ее впихнуть. Троцкий был, конечно, уперт в мировую революцию, но это не помешало ему почувствовать в Есенине великого поэта и в судьбе его – великую драму. А Бунин был уперт в свою ненависть к революции, в свою поместную обиду, в свои старорежимные привычки, и это помешало ему понять Есенина – при всей его, Бунина, исконной русскости.
Теоретически
эти петли можно распутывать до
бесконечности. Поэтически все разрешается
внезапным наитием:
Поэт не утешает, не услаждает, не
умиротворяет. Поэт, доведенный до ярости
невменяемостью соотечественников, врезает им (в другом варианте – забрасывает
камнями), а они в ответ врезают ему, и он,
падая, понимает, что гибнет от своих.
Свои, ставшие чужими, - парафразис чужих, притворившихся своими? Тогда понятно, почему всё – обман. «Жизнь – обман, и смерть – обман». Любовь и нелюбовь никак не разминутся. Греховность от праведности не отличить. «Любить невмоготу, но не любить – еще больнее». «Ненавидеть тебя я не вправе, а любить мне тоска не дает». «Не утонешь, так утопишься». «А завтра – что загадывать, быть может, ляжем в гроб. Зачем грехи отмаливать, все спишет пуля – в лоб».
Мотив самоубийства, «мерцающий» у Дарина в стихах, может повергнуть читателя в панику – настолько логично этот вариант следует из общей картины невменяемой и подмененной реальности, но оснований для такой паники не больше, чем для подозрения, будто поэт, все время поминающий бутылку, не просыхает на самом деле.
На самом-то деле… надо же в интонацию вслушаться, когда он рассказывает о петле и пуле:
Все еще может так статься –Уловили? Вас «сажают» в благодать… хотите побыстрей? А может, лучше остаться в безблагодатной волюшке, а петлю попридержать?
Фактура стиха у Дмитрия Дарина подстать облику его лирического героя. Стих шаток и певуч. Рифмы гуляют, мерцают, дразнятся1.
Может, эта вольная походочка – лучшая форма выражения для души, которую обстоятельства то засовывают в петлю, то сажают в благодать, а она поет себе…
«Вороний грай родной земли стал многим песнею казаться».
И летят стихи Дмитрия Дарина в народ песнями - с уст Кобзона и других корифеев нашего общего хора… Очередная русская загадка: невыносимо жить, тяжко думать о губящем себя народе, но «парень с Третьей Парковой», допив бутылку и выплюнув цигарку, накидывает бушлат…
Привет от Высоцкого! От Цоя! От всех братанов с родного лесоповала!
И взмывает душа из привычной зоны во области заочны, где ангелы еще не осатанели, - там наш парень внезапно обнаруживает, что у него под бушлатиком вырастают крылья.
1 Не стал бы придираться к рифмам, если бы сам Дарин не съязвил насчет того, что нынешние попсогоны рифмуют: «ты беременна – это временно». Сам Дарин рифмует: «душа – ура». Признаю, что у него в рифмах несколько больше содержательной внезапности. «Генеральская – блядская». Умолкаю.
Опубликовано с согласия автора.
Дата публикации: 24 июля 2005 года
(с) Лев Аннинский, 2005
(с) Венец, 2005
![]() |
|