www.venec.com
Лев Аннинский
Из мемуаров
Врезался на всю жизнь. Хотя общение длилось считанные часы. По часу на каждое занятие, раз в неделю, когда на первом курсе
нас в обязательном порядке (так что я и не выбирал) обязали посещать семинар по древне-русской литературе.
Древне-русская
литература меня не влекла, но плотный невысокий черноволосый преподаватель
приковал внимание сразу.
-
Кто из вас помнит, в каком году произошло крещение Руси? – спросил он.
Все
замерли.
-
В девятьсот восемьдесят восьмом! – рявкнул я и, чтобы скрыть смущение, прибавил
ерническим тоном: - Нашей эры.
Преподаватель
всмотрелся в меня и мгновенно задал следующий вопрос – тоже по хронологии. Я ответил. На третьей или
четвертой дате он все-таки меня «посадил», и я честно склонил голову: игра мне
понравилась. Уже тем, что он обыграл меня на равных, а не заткнул рот как
малолетнему. Уважение!
Позднее
мне объяснили старшекурсники, что все филологи должны пройти через руки Либана.
«Почему?» - спросил я. – «Он ставит руку».
Однажды
он между делом вогнал в одну фразу «школьную схему анализа», от которого нам,
профессиональным филологам, надо отучиться. «Тема – проблема – идея – средства
– изобразительные – выразительные». Я отучился, разумеется. Но для этого мне
нужно было ее, школьную схему, вогнать в одну, блестяще сжатую фразу.
Чтобы отказаться, следовало ее усвоить.
Возможно, это и есть «поставить руку».
Чем-то
он напомнил мне Халдея, моего любимого школьного словесника. Хотя тот читал нам
партийные прописи, а этот – вирши и апокрифы, в том и другом было что-то
мужское, «отцовское», по чему тосковала моя душа. Хотя обликом они контрастировали: тот был –
носастый, очкастый, усастый, разлаписто-многотелесный в своей толстовской робе,
а этот – крепко сбитый, строгий, с
поджатыми смеющимися губами.
Заниматься с ним было –
наслаждение. От него я узнал много того попутного, чем оперяется любое знание.
Это было блистательнеое сочетание схемы и фактуры, моя мечта: железная схема и
вольная фактура!
Он поразительно чувствовал стихи. И древние, и современные. Он отучил
нас читать «смысл» («смысл читают плохие актеры») и научил слушать просодию,
смыслы же - только через нее.
Он
усадил нас за «Начальную русскую летопись», и с его легкой руки я просиживал
дни в Исторической библиотеке за Буслаевым.
И
наконец… он сказал мне при расставанье, когда на втором курсе я записался в
семинар по современной советской литературе:
- Вы делаете ошибку. Настоящим филологом можно стать только тут, на
нашей кафедре.
Я
опустил голову:
-
Мне хотелось бы заниматься современностью…
-
Вольному воля, - ответил он в своей насмешливой интонации. И прибавил, поняв
мои мысли:
- Литературной критикой хотите заниматься? Похвальное намерение. Но там
вас этому не научат.
-
А где… научат? – проговорил я, пряча глаза.
-
Где? Встречный вопрос: кто самый лучший критик в истории русской литературы, -
включая, конечно, и советскую?
-
Писарев! – выпалил я, оправившись от оцепенения.
-
Типичный ответ девятиклассника… Лучший критик – Чернышевский. Если говорить о
литературной критике в собственном смысле слова, а не о попутных занятиях,
иногда очень важных.
-
Николай Иванович, - пробормотал я неуверенно, - вы позволите мне… приходить к
вам… и вообще… общаться? Мне там… в советской литературе… будет не хватать
Буслаева, Нестора и… да… и Чернышевского.
Не
помню, сказал ли он мне: «Я в вас верю». Кажется, нет. (Это мне три года спустя
весьма отчетливо сказал Лев Якименко). Но от прощания с Либаном осталось именно
это сложное чувство: сожаление и вера.
Четыре года спустя судьба дала случай убедиться в его отношении ко мне.
Последующие редкие и лестные для меня разговоры (в частности, о «Лесковском
ожерелье») с уже совершенно седым учителем – я оставляю «за рамками кадра», а о
том, что было «на краю рамки» – в 1956 году, - скажу. В числе других
распределенных в аспирантуру выпускников я сдал вступительные экзамены
(довольно тяжелые, кстати) и в числе этих выпускников, прошедших конкурс,
получил документы обратно – как человек, не имеющий трудового стажа. Спорить
было бесполезно: решение «орабочить» науку было принято на уровне ЦК партии – в
связи с восстанием в Венгрии. Никому на советской кафедре и в голову не пришло
защищать меня в такой ситуации: дело пахло политикой.
Единственный, кто пошел в деканат и попробовал меня «отстоять», - был
Николай Иванович, у которого я проучился-то один семестр за пять лет до того.
Разумеется, я не от него узнал, что он пытался мне помочь. Пересказали…
А от считанных часов семинара на первом курсе остался в моей памяти навсегда
- невысокий, крепкий человек с ироническим взглядом из-под кустистых бровей и
«прочными» согласными в ясной русской речи:
- Чтобы научиться слышать стих, надо набить себе ухо…
Опубликовано с согласия автора.
Дата публикации: 24 июля 2005 года.
(с) Лев Аннинский, 2005
(с) Венец, 2005
![]() |
|