www.venec.com
Эмуна
Выбор наместницы
LXIII
Деревья в Зачарованном Лесу никогда не меняли цвет листвы, подражая в неизменности своим бессмертным хозяевам. Под высокими кронами всегда царил прохладный сумрак, дождь не размывал бугрящуюся корнями землю, а снег даже в самые суровые зимы таял, коснувшись широких листьев и длинных иголок. Лес жил своей жизнью, выхваченный из времени и пространства, немилосердный ко всем, кроме эльфов. Для них, хозяев Зачарованного Леса, расступались переплетенные ветви кустов, и появлялись тропинки посреди чащобы, пробивались сквозь бархатный мох сладкоголосые родники, переливались птичьи трели, а косули выходили навстречу путникам и щекотали ладони шелковыми губами.
Если же человеку случалось забрести в
Зачарованный Лес, пусть и без злого умысла, алмазные ели ощетинивались иглами, в
кровь раздирающими кожу, чешуйчатые дубы роняли на голову путника свои желуди,
маленькие, а вдвое тяжелее любой шишки. Корни старались подвернуться под ноги,
тропинки петляли, а роднички ныряли обратно в мох, размывали упругий зеленый
покров прямо под ногами незадачливого путешественника, просачивались через
кожаные подошвы, злорадно хлюпали в сапогах. Недаром крестьяне рассказывали
страшные истории про высасывающие кровь деревья и сладкие дурман-цветы: уснешь
на лесной полянке, заросшей такими цветочками — уже не проснешься. Не любил
Зачарованный Лес людей, как злая собака, науськанная хозяином на соседей.
Рыжеволосая всадница на вороной кобыле не была человеком, так же, как и ее
спутники — пятеро бесстрастных эльфов на белоснежных конях, но ветви нещадно
цеплялись за ее волосы, лошадь уже дважды попадала копытом в кротовьи дыры, а
кроны деревьев шумели за ее спиной, словно возмущаясь наглостью незваной гостьи.
Кавалькада направлялась в Филест и чем ближе к каменному городу, тем уже
становилась тропинка, тем отчаяннее кричали птицы и крепче впивались в плащи
колючие шипы. Эльфы, похоже, разделяли чувства леса, но у них был приказ короля.
Предводитель всадников остановил коня и обернулся к эльфийке, замыкавшей
маленький отряд:
— Тебе лучше ехать следом за мной, Далара. Лес шумит.
— Мне лучше вернуться домой, — невозмутимо ответила женщина.
— Старейшие и король желают видеть тебя в Филесте, и ты поедешь в Филест, — эльф
не скрывал раздражения.
— Я и еду. А свой лес утихомиривайте сами. Мне спокойнее, когда никто не дышит в
спину.
Женщина отвечала своим не то спутникам, не то конвоирам со снисходительным равнодушием, в глубине души мечтая лишь не упасть с лошади. Она никогда не бывала в Зачарованном Лесу раньше, и, как оказалось, правильно делала. Прохладный лесной воздух комом застывал в ее горле, не желая выходить обратно, каждый вздох давался с трудом, перед глазами плыли черные круги, а пальцы в замшевых зеленых перчатках так сильно вцепились в поводья, что не желали разгибаться. Похоже, правду говорят, что у Зачарованного Леса тысячи глаз и все смотрят прямо в душу. У кого душа нечиста — нет тому дороги в белокаменный город, будь он хоть трижды эльф. Душу этой эльфийки надо было сперва отстирать со щелоком, а потом уже пускать в Филест, но даже волшебному лесу пришлось склониться перед волей короля Ирэдила, и ветви деревьев медленно, неохотно, но расступались в стороны, пропуская всадников все дальше и дальше вглубь чащобы.
В самом городе Даларе стало еще хуже, она с трудом сдерживала рвоту, внутренний голос насмешливо подговаривал: «а ведь как здорово было бы загадить им эти белоснежные плиты», но она удержалась от соблазна. Мало ли что тут делают с осквернителями чистоты, может быть, заставляют мыть стены последующие триста лет. По дороге в королевский дворец им попалось несколько эльфов, все они смотрели на рыжеволосую с грустным осуждением. Трудно было найти другое дитя бессмертного народа, столь далеко отошедшее от путей предков и заветов Творца. Далару это осуждение волновало еще меньше, чем цепляющиеся за волосы ветки — от тех хотя бы болит голова. В нарушение всех правил гостеприимства ей даже не дали отдохнуть с дороги и смыть грязь — так сразу и повели в зал совета, еще раз подтвердив, что она здесь нежеланная гостья. Совет старейшин сидел в своих каменных креслах, не шевелясь, и лица их казались вытесанными из того же камня. Девять одинаковых кресел, и лишь пять из них заняты. Четверо из пришедших первыми к этому времени успели вернуться к Творцу, в том числе и ее собственный прадед, Эларад Золотая Игла из дома Солнца. Впрочем, она больше не принадлежала к его роду. Далара не была первой бунтовщицей среди потомков мудрого Эларада. Ее бабка, единственная из всех эльфиек не пожелавшая вступить в род мужа, основала свою ветвь, и все ее дочери, и дочери ее дочерей с тех пор принадлежали к ее роду — Пылающей Розы. Законодатели до сих пор отказывались признавать женское самоуправство.
Далара Пылающая Роза, прозванная Плетельщицей, во всех отношениях была достойной внучкой своей неугомонной бабушки. Эльфийка королевской крови (Эларад был братом отца нынешнего короля), она открыто предпочитала людей собственным сородичам, изучала грубые людские науки, сожалела, что эльфам недоступна магия людей. Будь она человеком, она давно бы уже заслужила изгнание за свои опыты. Законы империи запрещали разрывать могилы и разрезать мертвые тела, не говоря уже о том, что она творила с животными, но законы людей не распространялись на эльфов, а эльфийские законы не предусматривали таких преступлений. Нельзя же иметь закон, запрещающий растапливать печь новорожденными! Точно также не было у эльфов и закона, запрещающего беспокоить мертвых. Безнаказанность не пошла дерзкой девчонке (еще и пяти веков не разменяла) на пользу — она не скрываясь хранила у себя запрещенные книги, построила дом, в котором проводила свои мерзкие опыты — казалось, ей нравится бросать вызов как смертным, так и бессмертным. В Кавдне она ходила с открытым лицом и ездила верхом, в Империи — давала в своем доме приют изгнанникам, в Ландии — лечила заболевших черной гнилью, а ведь болезнь эта считалась наказанием за грехи, и белые ведьмы отказывались исцелять от нее даже за большие деньги. Говорят, что если боги желают кого-нибудь наказать — они лишают его разума. А Далару боги покарали переизбытком ума, в ущерб всему остальному, включая здравый смысл.
Старейшины смотрели на усталую женщину в дорожном зеленом платье, и на их беспечальных лицах патиной на бронзе проступало сожаление. Вот она стоит перед ними — и каждый, кто посмотрит на нее обычным взором, увидит дитя дома Солнца — королевского дома. Солнечная кровь окрасила ее волосы во все оттенки металла — от тусклой платины до сияющей меди, добавила медвяную теплоту в глаза цвета палой листвы, придала лицу сияющую красоту, редкую даже среди эльфов. Но мысленный взор смотрит в глубину, и старейшины видят, как загнившая янтарная кровь разносит заразу по жилам, как меркнет свет, окружающих любого из детей Творца, как мерзкие черные щупальца пронизывают прекрасное тело, выпивая саму эльфийскую сущность и заменяя ее гнилой слизью. Существо, стоящее сейчас перед ними, все еще Далара Пылающая Роза из Дома Солнца, но старейшины видят, как далеко зашла болезнь, они чувствуют мерзкий запах гнили, и горечь проступает на их лицах. Солнечные лучи превратились в отвратительные щупальца, и даже они, эльфы первого поколения, не знают, как исцелить несчастную, в слепоте своей не признающей себя больной. Впрочем, не им менять законы мирозданья. Скоро Далара-Плетельщица шагнет за последний порог, и мир сам отторгнет ее. Пока же им есть о чем поговорить.
— Совет приветствует тебя в Филесте, Далара
Пылающая Роза из Дома Солнца.
Эльфийка усмехнулась — старейшины избрали самую холодную форму приветствия, не
обязывающую ни к чему, что же, она ответит тем же:
— Я приветствую совет.
Те, кто считали, что Пылающая Роза не знает обычаев своего народа, ошибались.
Далара знала обычаи и традиции не хуже законоговорителей и хранителей как раз
потому, что не хотела их соблюдать. Когда-то ее первый учитель сказал совсем еще
юной девочке: «Только познав нечто в совершенстве, можно решить, принять его или
отвергнуть».
— Совет призвал тебя в Филест.
— Я ответила на призыв совета.
Необходимость подтверждать раздражала. Далара чувствовала себя говорящей птицей в клетке. Знатные дамы заводили себе таких птичек для развлечения, обучая повторять разные забавные словечки. Словно у нее был выбор! При всем своем вольнодумии Далара не осмелилась ослушаться прямого приказа совета старейших и короля. Она хорошо знала своих сородичей — с теми, кто позволял себе подобное кощунство, а такое порой случалось, хотя и крайне редко, неизменно приключалась беда. После войны между Домами эльфы не убивают эльфов, слишком страшна память о резне, из-за которой Дом Луны отправился в изгнание на Лунные Острова и вскоре растворился среди людей. Но и без этого мир оказывался полон опасных неожиданностей. Можно было на ровном месте упасть и сломать шею, в луже утонуть, в трех елях заблудиться. Она и без того ходила по самой грани, и не хотела оказаться еще и вне эльфийского закона. Пока она не перешагнула эту грань — солнечная кровь служит надежной защитой, откажется повиноваться совету — не спасет и родство с королем. Интересно, кстати, почему его нет здесь… Неужели оберегают от столь тяжелого для истинного эльфа зрелища?
— Совет хочет спросить тебя, Далара Пылающая
Роза, почему последние триста лет в роду Аэллин рождаются близнецы.
Клацнули челюсти невидимого капкана. Проклятье! Сказать правду — немыслимо, но и
солгать — невозможно. Они вывернут ее наизнанку, выдерут с корнем каждую мысль,
каждый образ, каждое слово, ничего не спрячешь, как ни старайся. С каждым
поколением в эльфах слабела магия, и пришедший первым был неизмеримо сильнее
рожденного четвертым, а здесь их было пятеро против одной. Ну почему именно
сейчас, когда осталось всего два поколения до цели! Ну что ж, если им нужна
правда — пусть вырывают силой. Сама она не отдаст в руки каменным старцам дело
всей своей жизни. Терять уже было нечего:
— Очевидно по той же самой причине, по которой обычно рождаются дети. Мужчина
познает женщину, его семя сливается с ее женским началом и образуется плод. Не
сомневаюсь, что близнецы в роду Аэллин зачинаются тем же самым способом, что и в
любой другой семье.
— Триста лет назад ты впервые появилась в их замке. Вскоре после этого у герцога
родились близнецы.
— А два года спустя я была в Кавдне, и там случилось страшное землетрясение.
— После этого ты постоянно появляешься в замке.
— Там хорошая библиотека, а герцоги Суэрсен обычно занимательные собеседники. Я
бываю и в столичной библиотеке, но у Хранителя не рождаются близнецы. Я всего
лишь учусь, и откуда мне знать все тайны творения? В каких-то семьях рождаются
рыжие, в других — черноволосые. Я знала семью, где все девочки рождались с
шестью пальцами на левой ноге, и знала семью, где мальчики не доживали до десяти
лет, умирая от разжиженной крови. Откуда мне знать, почему в роду Аэллин
появляются близнецы?
— Ты лжешь перед лицом совета, и твоя ложь может погубить весь мир! Ибо нам
явлено, что один из сыновей нынешнего герцога Суэрсен — Тварь, предвестник
Ареда, другой же — Звездный Провидец. Но твоя магия исказила их чистоту, и
теперь мы не можем понять, кто из них кто!
Далара смотрела на них как на сумасшедших — какой
к Ареду Аред?! Какая Тварь, какой Провидец?! И зачем им знать, кто есть кто?
Неужели они хотят убить маленького ребенка из-за старых сказок? Безумие… и они
смеют обвинять ее в утрате чистоты!
— Я не искажала ничьей «чистоты». Если вы пытаетесь понять, кого именно вам
нужно убить — делайте это без моей помощи!
— Ты не можешь отрицать, что изменила их! Как работают эти проклятые узы? В чем
их сила?
— Вам этого не понять, Старейшие! Они просто любят друг друга! И если вы убьете
одного, будь он хоть трижды «тварь» — погубите и второго!
— Решение уже принято. Так или иначе — Тварь умрет, даже если при этом умрет
Провидец. Ведь если Проклятый не вернется, то и в Провидце нет нужды. Без
необходимости мы не станем изменять волю богов, но если не будет другого выбора
— пусть лучше погибнут оба.
Далара чувствовала, что у нее подгибаются ноги:
— Они еще слишком малы для разделения.
— Мы можем подождать еще год. Но ты должна сказать, кто из них Тварь. Ты создала
этих близнецов, Плетельщица, тебе и распутывать клубок. Совет слишком долго
закрывал глаза на твои деяния.
— И если я подчинюсь, будет закрывать их и дальше, — с горечью заметила женщина.
— Ты погубишь себя сама, Пылающая Роза.
— Быть может. Но перед этим я постараюсь погубить вас!
— Безумие застилает твой разум. Ты не можешь дольше находиться в Филесте.
Отвечай, исполнишь ли ты волю совета.
Голова отчаянно кружилась. И снова нет выбора.
Они убьют обоих мальчиков, и все, к чему стремилась Далара, погибнет вместе с
этими детьми. Ее мечта, ее надежда, единственный путь сделать этот мир лучше. И
это теперь, когда она так близко! Да нет же, тут и выбирать-то нечего, какой же
это выбор? Нужно спасать хотя бы одного, если нельзя спасти двоих. Но почему же
так сжимается сердце…
— Я исполню. Пусть один из старейших присоединится ко мне на празднике урожая в
Суэрсене, и я укажу, кто из близнецов — Тварь. Но вы обещали подождать год.
— Мы исполним слово. А теперь покинь пределы Зачарованного Леса, Далара Пылающая
Роза, и помни, что тебе запрещается отныне пересекать его границу. Вне этих
земель ты и дальше вольна в своем падении.
Далара, спотыкаясь, вышла из зала, нашла свою лошадь. Ее никто не провожал,
никто не смотрел вслед. Она с трудом забралась в седло и вцепилась в уздечку.
Тварь они хотят убить… Твари! Какие же твари… Оказавшись за пределами городских
стен, она прижалась к лошадиной шее и захлебнулась колючим смехом: они думают,
что она может отличить Тварь от Провидца! Она, не верящая ни в Семерых, ни в
Ареда, сомневающаяся даже в существовании Творца! Но как же страшно будет
выбирать… как же страшно.
LXIV
Начало осени в Суэрсене называли «красной порой». Деревья успевали пожелтеть еще в конце лета, а к первым осенним дням янтарная желтизна переходила в охру и багрянец. Деревья заходящим солнцем полыхали на вечнозеленом еловом фоне, лужи подергивались мелкой рябью, к утру сгущающейся в тонкий лед с хрустом ломающийся под ногами. Холод подкрадывался по ночам, оставлял белые пряди на пока еще зеленой траве, только-только оправившейся от летней жары, а с первыми лучами солнца торопливо уползал на дно озера. Его время еще не пришло.
В первую неделю сентября эльфы, живущие в Суэрсене, отмечали праздник урожая. Каждый год они собирались на берегу реки, специально для праздника возводили шалаши из зеленых ветвей, переплетенных диковинными цветами, каких не было и в герцогской оранжерее. Семьи на неделю переселялись в эти шалаши, пили молодое ягодное вино, только-только успевшее перебродить, ели хлеб нового урожая, прозрачно-желтые кислые яблоки с крапчатой кожицей, лесные орехи и красно-белую бруснику. Парни соревновались в ловкости, девушки танцевали, поглядывая на парней, нанизывали рябиновые нити и плели венки из осенних астр. Мальчишки, закатав штанины, забегали в ледяную речную воду, на спор — кто дальше зайдет и дольше простоит. Девочки дразнили проигравших насмешливыми песенками. Взрослые снисходительно наблюдали за разыгравшейся молодежью и обсуждали торговые дела, обильно смачивая разговоры ягодным вином, горчащим пивом и медвяным взваром. На празднике урожая сговаривались о свадьбах и ценах, узнавали последние новости о сородичах в других краях и о ближайших соседях, дарили друзьям приготовленные за год подарки и выбирали, кто в этом году повезет в Филест зерно и мед, овес и ячмень, сушеную клюкву и яблоки, солонину и вяленую рыбу, кленовый сироп и драгоценную соль. Священную землю Зачарованного Леса нельзя было оскорблять бороной и плугом, потому эльфы-хуторяне со всей империи ежегодно отправляли в Филест обозы с продуктами, а купцы, живущие в городах — ткани и пряности, клинки и кубки, блюда и чаши, меха и лютни, словом, все, чем торговали.
Среди эльфов редко попадались хорошие мастера — вещи, созданные ими, отличались красотой и недолговечностью, украшения для покоев знатных вельмож, бесполезные в повседневной жизни. Не иначе как поэтому они предпочитали торговать, покупая и перепродавая сделанное людьми. В Суэрсене был всего один большой город, да и то, как посмотреть — по сравнению с Суремом и не город вовсе, а так, деревушка, потому эльфы жили на хуторах, занимаясь тем, что у них получалось лучше всего — земледелием. А земля не терпит легкости и пустого украшательства, волей неволей эльфам в Суэрсене пришлось измениться, перенять обычаи местных крестьян, и теперь их праздники ничем не отличались от таких же людских, хотя смертных туда в силу традиции не допускали — за единственным исключением. Откуда пошел обычай приглашать герцогскую семью на праздник урожая, успели забыть даже эльфы, что уже говорить о людях. Скорее всего, из благодарности: князь Аэллин позволил эльфам поселиться на его землях и не взимал с них налог задолго до того, как княжество присоединилось к империи. В последний день праздничной недели вдоль берега устанавливали столы, хозяйки пекли пироги с яблоками, каждая по своему рецепту, стараясь превзойти соседку, а мужчины собирали огромные вязанки хвороста. Ближе к вечеру зажигали высоченные костры, столы уставляли упоительно пахнущей сдобой. Праздник начинали с наступлением темноты, тогда как раз и приезжал герцог со своей семьей. Праздновали всю ночь, спать не ложились, даже маленькие дети сонно лупали глазами, но не уходили в шатры. Вместо молодого слабого вина выкатывали бочки старого меда, выдержанного не меньше пяти лет, пился он как родниковая вода, веселил и согревал, и выпей хоть целую бочку — утром будешь свеж, словно всю ночь спал в собственной постели. Музыканты играли не переставая, девушки танцевали босиком, едва касаясь кончиками пальцев примерзшей травы. Специальные судьи следили, какой пирог съедали в первую очередь, испекшая его признавалась победительницей, ее обсыпали сухими яблочными семечками и торжественно награждали огромной скалкой. С первыми лучами рассвета костры заливали речной водой, праздник заканчивался. Днем разбирали шалаши, убирали мусор, собирали посуду и подмокшие скатерти, увядшие рябиновые бусы вешали на ветки деревьев, для птиц, оставшееся молодое вино выливали. Через несколько часов на берегу не оставалось следов многодневного празднества, только остывшая зола на месте кострищ. Детей усаживали на телеги, сговоренные невесты уезжали вместе со своими женихами и все отправлялись по домам, до следующего праздника урожая.
Леар и Элло с нетерпением ждали праздника урожая — подумать только, целую ночь на улице, и никто не отправит спать, а сидеть они будут за одним столом со взрослыми! И никакой няни поблизости, только мама и отец, но они тоже в гостях, им не до того будет! Элло строил на эту ночь большие планы: вино, не горячее, от больного горла, а из кубка, по-настоящему, сколько угодно сладкого пирога, и, самое главное — речка. Ну и что, что вода холодная! Он утром всегда умывается самой холодной водой, это неженке Леару подогретую приносят! Леара больше интересовали эльфы, недавно он отыскал в библиотеке большую книжку со страшными историями про эльфов, которые крадут детей из деревень и кушают их. Он, конечно, не верил, что их с братом съедят при родителях, но очень хотел посмотреть на живых людоедов, в книге на картинках у эльфов были огромные зубы, вылезающие изо рта чуть ли не до колен, и с них капала кровь. А еще у эльфов были острые красные когти, тоже в крови, а глаза у них были узкие и черные. Увидишь такое во сне — подушкой не отмашешься, но если отец не боится, то и Леар тоже не испугается.
Соэнна весь день находилась в отвратительном
настроении. Утром она в очередной раз поспорила с мужем и, как обычно,
проиграла. Теперь она отводила душу, жалуясь Марион:
— Он с ума сошел! Детей на всю ночь на речку! Там же туман, сыро, ветер!
Марион неуверенно возразила:
— Так ведь обычай такой. Всю семью зовут, нельзя отказываться, еще решат, что
брезгуем.
— Да какая мне разница, что решат крестьяне! Они на моей земле живут! — От
возмущения у герцогини перехватывало дыхание.
— Это же не просто крестьяне, а эльфы.
— Эээльфы, — передразнила Соэнна, — какая разница? Также в грязи землю пашут!
Леар кашляет, обязательно простудится, а Элло точно что-нибудь учудит!
— Я бы с вами поехала, но нельзя — обычай такой. Не переживайте вы так, госпожа,
Иннуона с Ивенной покойный герцог каждый год на праздник брал, вон, выросли
здоровые.
— Ему ваши глупые обычаи дороже детей!
— Да все хорошо будет, там костры жгут всю ночь, побегают вокруг часок-другой,
спать свалятся. А вина выпьют — так скорее уснут.
— Вечно все не как у людей!
Марион вздохнула — что тут скажешь, в роду Аэллин
и в самом деле многое было не как у всех остальных. Придется Соэнне смириться,
это сейчас дети маленькие, к маминой юбке жмутся, а подрастут — будут на отца
похожи. Кровь в роду сильная, как ни разбавляй — не перебьешь. Лучше уж делать,
как испокон веку заведено. Отказалась леди Сибилла дочь на воспитание отдать,
кому от этого лучше стало? А вырастили б по обычаю, у родственников, вышла бы
замуж в шестнадцать, а не в двадцать восемь, да и Иннуон бы с женой по-хорошему
жил, о сестре не тосковал. Ясное дело, детей герцог на праздник в пику Соэнне
тащит, а все-таки оно и к лучшему.
— Давайте я лучше одежду теплую приготовлю, и одеяла вам с собой сверну. Одно
подстелите, вторым укроете — будут спать, как дома в кровати.
***
Праздничная ночь началась: герцог осушил первый
кубок, за землю, что дает хлеб и мед, эльфийский старейшина поднял второй кубок
за хозяина благодатной земли, на чем торжественные речи закончились. Иннуон
повернулся так, чтобы лучше видеть танцующих девушек, Соэнна мрачно наблюдала,
как ее драгоценные отпрыски разрисовывают скатерть яблочным повидлом,
выдавленным из пирога. Она твердо решила, что не станет вмешиваться, даже если
близнецы подожгут ножки стола — муж настоял на соблюдении традиции, пусть вместе
с традицией и сыновей блюдет. Как герцогиня и предполагала, долго за столом
близнецы не усидели. Элло соскользнул со скамьи, опрокинув при этом кубок на
расплющенные останки пирога, и присоединился к мальчишкам, затеявшим игру в мяч.
Леар окинул игроков задумчивым взглядом и решил обойти весь стол кругом. Может
быть, жареных детей поставили подальше от гостей, чтобы не пугать? Но пока что
ему попадались только пироги с яблоками. К погрузившемуся в размышления мальчику
подошла рыжеволосая эльфийка:
— Ты что-то ищешь, — она быстро глянула на запястье малыша, — Леар?
Даже при свете костра можно было заметить, как
покраснел мальчик. Он понимал, что задавать подобные вопросы невежливо, и будь
тут отец, а уж, тем более, мама, влетело бы ему как следует, но родители были
далеко, а эта красивая дама совсем рядом и он решился:
— Я думал, тут будет мясо.
— Мясо? Ты не любишь пироги?
— Люблю, просто…
Дама поощрительно улыбнулась, хотя и несколько
неумело, более внимательный наблюдатель мог бы подумать, что у нее мало опыта, и
доверительно наклонилась поближе к мальчику. Леар вздохнул:
— Я читал в книжке…
Но дама перебила его с удивлением:
— Ты умеешь читать?
— Уже давно, — с гордостью сообщил ей мальчик.
— А твой брат? Вы вместе читаете?
— Нее, он не умеет. Говорит — скучно. А мне — не скучно.
— Так ты говорил про книжку?
— Ну да, там еще картинки были, с эльфами, только там совсем не такие, — Леар
покосился на ногти женщины — острые, но кровь, вроде бы, не капает.
Далара усмехнулась — кажется, она уже поняла, о
какой книжке идет речь. Ай да герцог, с эльфами дружит, а «Предания
Зачарованного Леса» в библиотеке держит! А мальчик, похоже, не из трусливых, из
любопытства готов поинтересоваться у страшной эльфийки, где именно спрятаны
поджаренные детские тушки. Леар отвел взгляд от ее рук:
— А еще там про девочку было, она пошла в лес, а эльфы ее поймали, зажарили и
съели. Это ведь больно, я на кухне один раз горячую сковородку тронул — потом
вот такой пузырь вырос, а Элло не трогал, он только сказал, что она просто так
горячая, а я — девчонка.
— И ты решил поискать, где тут спрятали загубленных детей? А не боишься, что мы
и тебя съедим?
— Неа, — мальчик тряхнул головой, — вам отец не даст. Он герцог, у него много
стражников с мечами.
— Но здесь же их нет.
— Ну вы же знаете, что они есть! — Мальчик был непоколебимо уверен, что дружина
герцога Суэрсен — самая грозная сила в мире.
— А может, мы такие голодные, что не испугаемся твоего отца? Или съедим и его
тоже?
— А в книжке было, что вы только маленьких детей кушаете, потому что большие —
жесткие, а еще взрослые бывают жрецами, а жрецы для вас — ядовитые! Потому что
вы, — мальчик на мгновение замолчал, вспоминая точное слово, — аредово отродье!
— Хорошо, уговорил, сегодня мы тебя кушать не будем.
— А завтра я уже дома буду! И Элло тоже, — торопливо добавил Леар, — его тоже
кушать нельзя!
— А почему? Он же тебя дразнит, вот, сковородку горячую подсунул, и вообще — он
старший.
— Все равно! Он мой брат! — Мальчик стал озираться вокруг, ища своего близнеца,
вдруг его уже зажарили, пока он тут разговоры разговаривает!
— Не волнуйся, Леар. Я тебе открою страшную тайну.
Леар даже поднялся на цыпочки, чтобы лучше
слышать, он очень любил тайны. Возможная печальная участь Элло была на время
забыта, тем более, что он знал, что на самом деле с братом все в порядке. Далара
наклонилась еще ниже, и тихо сказала:
— Эльфы вообще не едят людей. — Но по ее лицу промелькнула едва уловимая грусть.
— Но в книжке же написано! — До сих пор Леар пребывал в блаженной уверенности,
что все написанное в книгах — святая правда.
— Книжка помнишь как называется? «Предания Зачарованного леса». А предание — это
все равно что сказка.
— Сказки не такие!
— Не такие, — согласилась Далара. — Предание получается, когда люди чего-то не
понимают, но боятся. Вот пошла та девочка в лес и не вернулась. Может, ее волки
съели, а может, просто заблудилась, никто же не видел. А придумали, что ее эльфы
скушали, чтобы другие дети боялись и в лес не ходили.
— А почему нельзя про волков предание написать?
Далара вздохнула — не станешь же объяснять
четырехлетнему мальчику, что в природе людской обвинять в своих бедах других,
непохожих. Но и сказать: «ты еще маленький, потом поймешь», она тоже не могла. И
потому, что привыкла уважать чужое стремление к знаниям, и потому, что у этого
мальчика, с такими умными блестящими глазами, могло не оказаться никакого
«потом». Далара ведь солгала своему собеседнику — иногда эльфы съедали маленьких
детей. Впрочем, взрослыми они тоже не брезговали. Пылающая Роза поморщилась,
отгоняя воспоминания — мальчик ждал ответа.
— Понимаешь, все знают, что в лесу живут волки, но не боятся их и ходят в лес.
Волки — они привычные, их все видели, все знают. А эльфов те люди никогда не
видели, неизвестное всегда страшнее кажется.
Леар задумался:
— Так что, в книжках пишут про то, чего боятся?
— Не во всех, но часто.
— И там может быть неправда?
— Чаще, чем правда.
— А как отличать?
— Не знаю, Леар, — очень серьезно ответила ему эльфийка. — Я прочитала очень
много книжек, но все равно иногда не могу отделить правду ото лжи. Это самое
трудное.
Их разговор прервал женский крик: «Элло!»
— Мама кричит, — Леар побежал на звук, к воде.
Элло, ускользнув от бдительного присмотра под предлогом игры в мяч, как и собирался, при первой же возможности отделился от играющих, и полез в речку. Ледяная вода обожгла голые ноги, но он упрямо шел вперед, пока не перестал ощущать под ногами дно. Плавать мальчик умел, но никогда не пробовал делать это осенней ночью, да еще и в одежде. Скоро вода перестала казаться обжигающе горячей, и стало холодно, а самое главное — никто не увидел его подвиг, некому было восхититься отвагой храбреца! Элло развернулся и собрался плыть назад, но обнаружил, что стоит на одном месте, а берег ни на капельку не приблизился. Он еще сильнее заколотил по воде руками и с нарастающим испугом понял, что ноги не желают шевелиться, и только тогда заорал во все горло.
Когда Леар подбежал к берегу, высокий и по пояс
промокший эльф как раз передавал Соэнне мокрого Элло. Ему и плыть-то не
понадобилось — два шага сделал и вытащил из воды барахтающегося мальчишку.
Герцогиню трясло: ей не нужно было смотреть на запястье сына, она и так знала,
что это ее любимец. Как же, спать он спокойно будет! Прибежавший на крик Иннуон
многозначительно посмотрел на мокрого голого ребенка, которого растирали в
четыре руки на одеяле. Он тоже знал, кто из его сыновей обычно шалит подобным
образом. Хорошо еще Леар с возрастом поумнел, и уже не поддавался на все
подначки старшего брата. Соэнна набросилась на мужа, не стесняясь посторонних —
пережитый ужас требовал выхода:
— Теперь вы довольны?!
— Ничего с вашим драгоценным сыном не случится. Разве что мягкое место пару дней
болеть будет. Порку он заработал.
— Вы что же, еще и наказывать его собираетесь? — От возмущения Соэнна даже
пришла в себя. Как будто он и так недостаточно нахлебался воды и страха! А ведь
еще и горячка может случиться, не дай боги.
— Собираюсь, сударыня. Давно пора. Или он научится себя вести как следует или не
доживет до пятилетия.
Мальчика, тем временем, растерли, напоили горячим медом, и, завернув в одеяло,
уложили спать в одном из шалашей. Праздник продолжался, на размолвку супругов
эльфы деликатно не обратили внимания, Леар со вздохом побрел в шатер, приткнулся
к теплому боку брата. Скоро оба мальчика крепко спали.
***
Далара стояла у догорающего костра, обхватив
плечи руками. Волосы, вобравшие утреннюю морось, казались непомерно тяжелыми,
время от времени она встряхивалась, словно пыталась сбросить невидимый груз, и
снова застывала, глядя в огонь. К ней подошел сребровласый эльф в тяжелом
малиновом бархатном плаще, неуместном среди добротных шерстяных одежд местных
хуторян. На лице его вечным отпечатком застыла каменная невозмутимость Филеста:
— Который из них, Далара? У тебя была ночь.
Эльфийка ответила не сразу, внезапно осипший голос показался ей чужим,
утратившим саму способность производить мелодичные звуки:
— Вам нужен старший.
— Элло?
— Да.
— Ты уверена?
— Проверьте сами, — в усталом безразличии тенью промелькнула насмешка — Далара
знала, что никто не сможет опровергнуть ее слова.
Эльф, не говоря ни слова, развернулся и отошел от костра. Далара смотрела на небо, уже с самого утра затянутое серыми тучами — начиналась настоящая осень. Себя не обманешь — она убила этого мальчика также верно, как если бы сама затянула на его тонкой шее удавку. Элло, красивое имя, напоминает о звездах… Леар останется жить и успеет узнать, что в книгах ложь попадается куда чаще правды, а верить можно только собственным глазам и рукам, и то — до первого обмана. Ему будет тяжело — опасно рвать узы так рано, но он выживет. И через двадцать лет они будут сидеть в библиотеке замка Аэллин, пить карнэ с корицей и беседовать об устройстве мира и смысле жизни. И Леар никогда не узнает, что остался жить лишь потому, что на празднике урожая заговорил с незнакомой эльфийкой. Много страшного и грязного рассказывали про Далару Пылающую Розу и среди эльфов и среди людей… многое из этого было правдой, но она не смогла убить ребенка, которому заглянула в глаза.
LXV
У герцога Суэрсен не было причин отказать
наместнице в маленькой любезности. Он сознавал, что вовремя оказанные маленькие
любезности позволяют в будущем избежать больших одолжений. Герцог еще раз
просмотрел список: те же самые книги, что отобрал секретарь. Наместница нескоро
забудет, благодаря чьей нерасторопности ей пришлось просить герцога Суэрсен об
одолжении. Господину Пасуашу не помешает выволочка — аж лоснится от
самодовольства. Иннуон вызвал библиотекаря и приказал принести ему книги,
посмотреть, что за шедевры привлекли внимание наместницы. Герцог, как и
наместница, слыл книгочеем, но из трех названий в списке знал только одно —
«Плач о Битве Луны и Звезды», редкий манускрипт, единственный в своем роде.
Обычно эльфийские книги попадали к людям уже в переводе, или же эльфийские слова
переписывались буквами имперского алфавита, поскольку мало кто из людей, даже
говорящих на языке эльфов, понимал их письмена. Этот же манускрипт был написан
двумя способами: сначала шел эльфийский текст, выполненный эльфийскими знаками,
а потом — тот же самый текст обычным алфавитом. Бесценная книга для желающих
овладеть эльфийской письменностью. Две другие книги он видел первый раз.
Какое-то «Сказание о храбрых деяниях и погребении Воителя» и «Перечень великих
деяний Золотого Ордена». Иннуон улыбнулся — мало кто в империи мог похвастаться,
что не знает все книги в своей библиотеке. Библиотекарь тем временем вернулся и
положил манускрипты на стол. Герцог жестом велел ему задержаться:
— Что вы можете сказать про эти книги?
— «Плач о Битве Луны и звезды» — уникален, одна из жемчужин вашей библиотеки.
Насколько мне известно — оригинал хранится в библиотечной башне Сурема, а кроме
вашей копии сохранилось всего три.
— Так это копия?
— Разумеется, ваше сиятельство. Оригинал — воистину бесценен.
— Странно… зачем может понадобиться копия, если есть оригинал?
— Возможно, для сличения текста.
— А у кого остальные три?
— Одна в библиотеке герцога Нэй, одна — в столичной храмовой школе Лаара, третья
предположительно в библиотеке Дома Феникса.
Иннуон ничего не понимал: у наместницы есть не
только оригинал, но и одна из копий. Зачем ей вторая? Может, она решила собрать
у себя все три? Но Дейкар свою книгу не отдаст. Под ложечкой слабо шевельнулся
червячок сомнения: слишком много странностей. Герцог отложил эльфийскую рукопись
в сторону и протянул библиотекарю «Перечень великих деяний Золотого Ордена».
— О, это весьма любопытный текст, точнее, текст сам по себе неинтересен, скорее,
курьезен, но другой такой книги вы не найдете нигде.
— Золотой Орден… маги закона? Те, что зачаровали статую короля?
— Вы совершенно правы, статую и не только. А эта книга, — библиотекарь раскрыл
обложку и протянул Иннуону, — смотрите сами.
Герцог в недоумении уставился на текст, перевернул страницу, недоумение
возросло, он быстро перелистал книгу до конца:
— И как это понимать?
— Строго в соответствии с заглавием, ваше сиятельство. Это перечень дат, в
которые тот или иной маг Золотого Ордена совершил великое деяние. Имена магов
держались в тайне, а описывать великое деяние нет никакого смысла, знающие и так
поймут по дате, а остальным и понимать незачем.
— У этого ордена все книги такие?
— Увы, ваше сиятельство, никаких других книг после них не осталось. Золотые маги
отличались еще большей скрытностью, чем огненные.
Иннуон взял в руки последнюю книгу, задумчиво
перелистал, не глядя на выцветшие буквы. Он помнил этот черный кожаный переплет:
в тот день, когда Квейг впервые приехал в замок, когда Иннуон еще не был женат и
узы, пусть ослабевшие за три года войны, по-прежнему удерживали его с Ивенной
вместе. Она уже тогда предчувствовала, чем все закончится, нет, это он
предчувствовал, а она… она знала. Иннуон улыбнулся воспоминаниям: родственники
кишмя кишели по всему замку, словно блохи на бродячем музыканте, Ивенна
пряталась от них в библиотеке. Он тогда зашел, чтобы познакомить сестру с
Квейгом, боги великие, кто же мог подумать… Книга оказалась занудной, но дядюшки
и тетушки навевали на сестру еще большую тоску. Что же она еще говорила?
Какое-то погребение военачальника, обряды, старое наречие… Он утащил ее
переодеваться, книга осталась лежать, интересно… она ее потом дочитала?
Наверное, нет… тогда было уже не до чтения: свадьба, брачная ночь, скандал,
потом заболела мать… Нет, эту книгу наместница не получит. Для нее это просто
образец старинного шрифта, а для Иннуона — тонкая нить между ним и сестрой, одна
из немногих оставшихся. Пускай сама Ивенна давно уже забыла про скучное описание
погребального обряда, он прочитает книгу — и на один крохотный шажок станет к
ней ближе. Оставшиеся книги он протянул библиотекарю:
— Упакуйте как следует, я хочу отправить их наместнице, — а сам подвинул к себе
чернильницу, нужно было написать вежливое объяснение, почему вместо трех книг
Энрисса получит только две. А потом написать еще одно письмо Ивенне.
Иннуон никогда не отправлял их, но писал каждую неделю. Рассказывал о детских шалостях, делился последними новостями и планами, философствовал, сочинял стихи, украшал поля быстрыми карандашными набросками. А потом запечатывал письмо в конверт и клал к остальным, в старинную шкатулку из алмазной ели. Женщины рода Аэллин хранили в ней драгоценности, но Ивенна, уезжая, не взяла ничего, и Иннуон, уже потом, забрал шкатулку в свой кабинет. Надо было отдать ее Соэнне, но жена так и осталась для герцога чужой, и он не хотел признавать ее неотъемлемой частью рода. Пускай Ивенна отреклась от прошлого — он сохранит все, даже зная, что возврата не будет. Поэтому он и не отправлял письма: пока они лежали в шкатулке, можно было представлять себе, как Ивенна, сидя у камина, распечатывает конверт, пробегает глазами по строчкам, улыбается, перечитывает снова и снова. А если отправить письмо на самом деле — она даже не станет читать. Да и потом… откуда в Квэ-Эро камины?
Строчки быстро ложились на бумагу: праздник урожая и искупавшийся в ледяной воде Элло. Маленький негодник даже не простудился. От порки Соэнна его спасла, но в следующий раз на праздник он поедет только когда научится себя вести. Марион подвернула ногу, что-то неудачно, до сих пор хромает. Взяли нового стражника, племянник капитана, раньше служил в гвардии наместницы, не выдержал, вернулся домой. Военачальник совсем с ума сошел — нарядил гвардейцев в петушиные мундиры, непотребные девки и то скромнее одеваются, вот парень и сбежал, и положенных трех лет не отслужив. Надо было бы проучить, чтобы знал на будущее, как в чужих землях счастья искать, но капитан очень за него просил. Иннуон вспоминал все, что случилось за прошедшую неделю, набралось так много мелочей, что про книгу он рассказывал уже на третьей странице письма, на этот раз жалея, что Ивенна никогда не прочитает его послание. Иннуона не оставляло чувство неуверенности, и только Ивенна, одна кровь с ним, смогла бы разделить эту смутную тревогу. Он запечатал письмо печатью с крылатым драконом и положил в шкатулку. Пусть пока полежит там, быть может, однажды он наберется решимости и отправит его Ивенне.
Опубликовано с согласия автора.
Дата публикации: 17 августа 2007 года
(с) Вера Школьникова, 2006-2007
![]() |
|