www.venec.com
Эмуна
Выбор наместницы
XII
Брат и сестра стояли в часовне перед алтарем. Они не молились — просто стояли,
держась за руки. Это место принадлежало только им двоим, мать, даже если и знала
про эту часовню, никогда бы не вошла сюда. В тайное святилище не заходили слуги,
жрецы не приносили жертвы у алтаря — да и не осталось жрецов у этого бога. Когда
Саломэ VI Святая семьсот лет назад запретила поклоняться Ареду и разрушила
последние уцелевшие храмы, земли рода Аэллин еще не присоединились к империи, и
культ ставшего неназываемым бога продержался еще триста лет. После того как
княжество Аэллин стало герцогством Суэрсэн, новоиспеченные герцоги вынуждены
были подчиниться закону: закрыть храмы, сжечь алтари и выслать жрецов,
упорствовавших в своей ереси, но воля наместницы заканчивалась у ворот замка в
северных горах. Правители Суэрсена сохранили часовню Ареда. В этой семье не
признавали различия между Семерыми и Восьмым, одинаково почитая всех богов,
творивших мир. Старые книги говорили, что Аред никогда не требовал человеческих
жертвоприношений, и Иннуон, честно говоря, не понимал, почему именно из этого
бога сделали вселенское пугало. Так что в часовне обошлись без окровавленных
алтарей и фресок с совокупляющимися тварями. В старые времена Аред считался
богом развития и движения вперед, покровителем науки и познания. Очевидно,
различие между Аммертом, богом Знания, и Аредом, богом Познания, оказалось
слишком тонким для простых смертных. Страх перед Аредом превосходил все разумные
пределы — одно время даже запрещали лук и стрелы, его символ, но после пары
сокрушительных поражений от конных варваров научились отделять религию от
реальности. Поклоняющийся Ареду, пусть даже и под другим его именем,
приговаривался к смерти вне зависимости от рода и богатства. Без всякого
сомнения, эта часовня осталась последней в мире, и герцог намеревался сохранить
ее. Боги были ему глубоко безразличны, что Семеро с их ипостасями, что Аред, но
он не собирался отказываться от обычаев предков. Кроме того — Иннуон любил эту
часовню.
Маленькая комната без окон отличалась простотой и скромностью отделки. Никаких витражей и статуй: каменный алтарь с высеченными рунами первого алфавита, теперь известного только чудакам-ученым да жрецам Аммерта, две черные спиральные колонны по обе стороны от алтаря, на бархатной подставке — лук с натянутой тетивой и стрела. Но самым удивительным здесь были пол и потолок. На потолке неизвестный мастер выложил мозаичную карту звездного неба, а на полу — карту мира, и на звездной карте было больше звезд и созвездий, чем в нынешних книгах по астрономии, а на карте мира были указаны неизвестные острова и земли. Прапрадед Иннуона собственноручно срисовал копии с этих карт, теперь они хранились в библиотеке. Освещалась небольшая комната и вовсе волшебным образом: стоило кому-нибудь зайти в часовню, как звезды на потолке начинали светиться ровным, чуть зеленоватым светом, достаточно ярко, чтобы разглядеть обе карты во всех подробностях. Часовня воистину была самым необычным местом в замке, потому Иннуон и Ивенна так любили ее.
— Ты ведь не скажешь ей?
— Конечно, нет. Это место принадлежит нашему роду.
— Она очень красивая.
— Ну и что?
— Красивее меня.
— Да какая разница! Мне на ней жениться, а не любоваться! Ивушка, послушай, тебе
не о чем беспокоиться.
— Я не верю тебе, Иннуон. Ты вернулся три месяца назад, и ни разу не пришел ко
мне…
— Я… мне показалось, что ты больше не ждешь меня.
Но Ивенна лишь грустно улыбнулась. Иннуон знал,
что она по-прежнему ждет его, просто больше не нуждался в их «греховной» связи,
но не хотел обижать Ивенну внезапной холодностью. Он все еще чувствовал себя
связанным с сестрой прочнейшей из нитей, знал ее сокровенные мысли и чувства, но
за прошедшие три года успел забыть, что этот меч — обоюдоострый. Лгать ей он не
мог, хоть и хотел этого сейчас больше всего на свете:
— Ивушка, прости меня. Я люблю тебя, но… я не приду больше.
— Я знаю. Я знала с самого начала. Это ничего, это последний раз, потом я не
буду плакать.
Он осторожно промокнул ее слезы:
— Нам нужно идти, скоро ужин.
Они спустились в зал рука об руку, в белоснежных одеждах, расшитых серебром, пламя тысячи свечей золотило их кожу, отблески ложились на черные волосы. Иннуон подвел сестру к гостям, граф и графиня Айн, в сопровождении дочерей и свиты, улыбаясь, приветствовали новую родственницу, но Ивенна знала цену этой радости. Она, не скрываясь, рассматривала невесту, с мрачным удовлетворением отмечая, как девушка нервничает под ее пристальным взглядом. Иннуон с укором посмотрел на сестру и отвел Соэнну в сторону, развлекать светской беседой. Заученные вопросы сменялись заученными ответами. Герцог еще раз убедился, что чем красивее женщина, тем она глупее. Говорили, что наместница Энрисса опровергает это правило, но мало ли что говорят о наместнице!
Вечер тянулся на бесконечно-тоскливой ноте. Слуги бесшумно приносили новые перемены блюд, музыканты отважно боролись со всеобщим унынием, леди Сибилла неодобрительно качала головой на вишневое платье будущей невестки, граф Айн рассказывал Иннуону, как нужно было воевать, тот слушал, кивал и горько сожалел, что здесь не было Ланлосса. Уж генерал Айрэ, не связанный правилами этикета, быстро объяснил бы графу, последний раз державшему меч в руках на присяге наместнице, как выигрывают войны и в чем разница между солдатом и крысой. Иннуон же не мог позволить себе подобной роскоши. Ивенна ушла рано, сослалась на головную боль, Иннуон даже не знал, разозлиться ему на сестру, что бросила его на растерзание, или же, наоборот, поблагодарить за выдержку.
Вечер продолжался, после ужина начались танцы. И здесь герцога тоже поджидало разочарование. Соэнна танцевала хорошо, но без вдохновения, заученно повторяла положенные движения, разве что такт вслух не проговаривала. Но окружающие искренне восхищались великолепной парой, и Иннуон приглашал невесту на один танец за другим. Нет, все-таки он был зол, Ивенна могла бы остаться и потанцевать с ним, хоть немного. Она несправедлива к нему, ведь не его вина, что приходится жениться. Иннуон во многом изменился за три года вдали от дома, но по своей воле он бы и близко не подошел к этой пустоголовой куколке! К счастью, все в этом мире рано или поздно заканчивается, и торжественный ужин не избежал сей участи. Завтра, вернее, уже сегодня, начнут съезжаться гости, а через неделю — свадьба. Иннуон не смог сдержать счастливую улыбку, подумав о сюрпризе, ожидающем их всех после брачной ночи. Жениться-то он женится, раз уж прижали к стенке, но на своих условиях.
XIII
Старый герцог Квэ-Эро ждал наследника домой. Последнее время «Железный Пес», как вот уже пятьдесят с лишним лет называли его соседи, чувствовал себя неважно. Холод, столь чуждый теплому приморскому краю, прокрался в кости, и старик глухо кашлял даже в жару. Лекарь успокаивал, мол, для своих семидесяти трех его сиятельство в образцовом здравии. Но герцог, даже утратив былую зоркость, читал приговор и в намеренном спокойствии целителя, и в озабоченном взгляде супруги, и в необычайной молчаливости младших дочерей. Нет признака тревожней женского молчания. Если женщина молчит — значит, что-то не так, если молчат пять женщин — значит, «не так» совершенно все. Отец девяти дочерей знал это без всяких сомнений. Казалось, замок погрузился в печальное ожидание, даже слуги притихли, не было слышно визгливого смеха молоденьких служанок, а лакеи старались побыстрее убраться с глаз. Еще никто не произнес рокового слова, но оно висело в пряном воздухе ранней весны. Герцог ждал сына.
Квейг Эльотоно, наследный лорд Квэ-Эро, возвращался в родной дом. Наверное, мужчина в двадцать лет не должен тосковать по матери и младшим сестрам, а молодой дворянин обязан с восторгом принять возможность послужить отечеству на бранном поле, но Квейг скучал по семье, и с самого начала невзлюбил эту военную кампанию. Портовые города и виноградники Свейсельских Островов слишком напоминали ему Квэ-Эро. Пожалуй, это внутреннее неприятие происходящего и притянуло его к Иннуону. Герцог Суэрсен не утруждал себя проявлением хотя бы внешнего уважения к воле наместницы, с некоторой брезгливостью, хоть и безупречно, исполнял все приказы, но не скрывал недовольства. Квейг понимал — что позволено герцогу Суэрсен, не сойдет с рук лорду Эльотоно, но и просто наблюдать за этим блестящим пренебрежением доставляло удовольствие. Юноша тяжело вздохнул… будет нелегко объяснить отцу, что он приехал всего на один день и сразу же должен отправиться в Суэрсэн, чтобы успеть на свадьбу. Бедному Иннуону так и не удалось избавиться от леди Соэнны. Интересно, кто будет злее — отец, когда узнает, или Иннуон у алтарей? Квейг часто жалел, что не обладает спокойной уверенностью генерала Айрэ. Ланлосс был способен усмирить любого, без слов, одним взглядом. Но на свадьбу генерал не успеет, его сразу вызвали в столицу. Старнис и Арно тоже не смогут приехать — Виастро и Инванос слишком далеко от Суэрсена, а они и так уже три года не были дома.
Цвели апельсиновые деревья, звенели огромные, с пол-ладони величиной, цикады, дважды дорогу шустро переползла змея. Квейг позавтракал в придорожной таверне рыбой в обжигающем горло красном соусе, запил молодым вином — тем самым, что пьется как вода, а потом туманит голову, обменялся парой шуток с загорелой служанкой, с удовольствием заглядываясь на богатое содержимое ее корсажа. Добродушие местных жителей разительно отличалось от угрюмой настороженности и усталости островитян. Война оказалась совсем не похожей на описания в толстых трактатах, и Квейг в который раз пообещал себе, что пока он жив, в Квэ-Эро будет мир. Башни замка показались еще через два часа пути. Дворец герцогов Квэ-Эро, в отличие от замков большинства влиятельных лордов, с самого начала не задумывался как крепость. Местные правители всегда полагались на свою силу на море и не ожидали нападения с суши. Да и с чего бы? Квэ-Эро не граничило с землями варваров, а род Эльотоно всегда отличался верностью Империи. Квейг остановил коня на пригорке, чтобы полюбоваться изящным строением из розового кавднийского мрамора. Уже можно было разглядеть разноцветные флаги на башнях, а поющие на ветру флюгера венчали шпили, словно драгоценные камни. Теперь до дома было рукой подать. Еще через полчаса он въехал в высокие ворота, на ночь закрывавшиеся бронзовыми фигурными решетками, а днем так и стоявшие нараспашку. На самом деле, ворота простреливались из сторожевых башенок, но знали об этом немногие. Слуги ждали во внутреннем дворике. Молодой лорд с удивлением обнаружил, что не может найти ни одного знакомого лица. Похоже, за три года многое изменилось, и только теперь, вернувшись, он осознал саму возможность подобных изменений. Если дом казался прежним, то люди куда как беззащитнее перед всемогуществом Эдаа, бога Времени, единственного из Семерых, чья женская ипостась носит то же имя, что и мужская. Символ безразличия Времени, одинаково беспощадного и к мужчинам, и к женщинам. Теперь Квейг почти со страхом думал о встрече с родителями.
Мать, в окружении младших сестер, ждала его на
лестнице. На первый взгляд она совсем не изменилась, и юноша с облегчением
тряхнул головой, прогоняя секундное наваждение. Ну что, в самом деле, может
случиться с отцом или матушкой? На то они родители, чтобы встречать
возвращающихся домой сыновей. Увы, юность обычно не отличается особой
наблюдательностью, он не заметил ни тонкой сетки морщин, окруживших глаза
матери, ни седых волос, тщательно упрятанных под покрывало, ни тревоги во
взгляде. Вот сестры — то совсем другое дело. За три года из девочек они
превратились в девушек, не уступающих брату в красоте. Квейг вдруг подумал, что
когда младшую, двенадцатилетнюю Риэсту, выдадут замуж, он останется здесь один.
Один из десяти. В который раз будущий герцог пожалел, что у него нет брата. Он
почти бегом подошел к ожидающим его женщинам, почтительно поцеловал руку матери
и только потом сжал ее в объятьях. Затем наступила очередь сестер, самую младшую
он подхватил и закружил прямо на лестнице.
— Как же я рад вас всех видеть! А где отец?
— Он ждет тебя в своих покоях, — казалось, мать раздумывает, добавить ли еще
что-то, но предпочла промолчать. Расстроить сына она еще успеет. Пусть пока
побудет в неведении.
Квейг быстро взбежал по лестнице наверх, прошел
по южной галерее в другой конец замка, поднялся на еще один этаж, последний в
этом крыле, и постучал в тяжелую дубовую дверь, по преданию снятую с пиратского
корабля первого герцога Квэ-Эро. Так это было или нет, сейчас никто уже не мог
сказать, но черное дерево действительно покрывали въевшиеся пятна от соленой
морской воды. Дверь открывалась медленно, хоть и без скрипа, но с чувством
собственного достоинства, словно урезонивая торопливого — куда, мол, спешишь? Не
такое твое дело важное, чтобы не мог ты постоять передо мной. Отец встретил его
в своей обычной манере, словно Квейг не с трехгодичной войны вернулся, а на
охоте задержался:
— Ну, наконец-то. Не очень-то ты спешил.
— Так ведь все сейчас возвращаются, на кораблях нет мест. Если бы не капитан из
нашего братства — я бы до сих пор сидел на островах! — Квейг выругался про себя.
Что он, мальчишка сопливый, чтобы оправдываться?!
— Что же, ты как раз вовремя, сын. Ну-ка, подойди поближе, я на тебя посмотрю.
Знакомый с детства придирчивый взгляд голубых глаз из-под седых кустистых бровей
впился в лицо Квейга:
— Да ты, никак, еще смазливее стал. Хоть бы шрамом обзавелся, что ли, а то,
глядишь, очередной жених тебя с сестренкой спутает.
Квейг подавил тяжелый вздох. Ничего не
изменилось. Эту шутку он слышал раз двести и, как ни странно, ни один из пяти
женихов старших сестер ни с кем свою невесту не спутал, но напоминать отцу об
этом было бесполезно. Нет, юноша не сомневался, что отец любит его, своего
единственного сына, но порой эта любовь принимала слишком уж причудливые формы.
А самое страшное, что Квейг никак не мог понять, каким же он должен быть, чтобы
отец остался доволен. Всю свою жизнь он постоянно слышал: «Будь настоящим
мужчиной!» Теперь он не сомневался, что достиг этого загадочного идеала: боевой
офицер, три года на передовой, награды, не будь он герцогом — стал бы генералом,
как шутил Ланлосс Айрэ. Но для отца он так и останется смазливым маменькиным
сынком, даже когда внуками обзаведется! А отец, тем временем, продолжал:
— Вот теперь я тобой займусь, как положено, без всяких поблажек. Ты у меня еще
обратно в армию запросишься!
Квейг набрался решимости: если не сказать сейчас
— ничего не изменится. Раз отец не видит, что сын вырос — он сумеет ему это
объяснить. И все-таки, произносить следующую фразу было страшновато:
— Конечно, отец. Но вам придется подождать некоторое время. Я завтра уезжаю.
— Это еще куда?!
— Герцог Суэрсэн пригласил меня на свою свадьбу. Морем до них сейчас не
доберешься, там зима в разгаре, так что, придется выезжать прямо завтра, иначе
не успею. Я хотел сначала сразу туда отправиться, но потом посчитал, что время
еще есть.
— Герцог Суэрсэн прекрасно женится и без твоего участия. Или ты собираешься ему
свечку держать? Так он, в отличие от тебя, и сам знает, что с женщиной в постели
делать, не мальчик уже.
Квейг задохнулся от гнева. Да по какому праву?! Но отец имел на него все права,
и как глава семьи, и как правящий герцог. Упорствовать не имело смысла —
закончилось бы это все домашним арестом. А старик все никак не мог успокоиться:
— Ишь, удумал! Три года шатался не пойми где, и тут же опять удрать хочет. Не
выйдет! Ты, видать, совсем забыл, что не в рыбачьей семье родился! Тебе после
меня не лодку дырявую наследовать, а герцогство! Какой из тебя правитель будет,
а? Да моя собака лучше управится!
Квейг не стал возражать, что если кто и забыл, что разговаривает с дворянином и будущим герцогом, то это как раз отец. С рыбаками старый герцог обходился куда как любезнее. Он молча кивал, со всем соглашаясь, и ждал, когда выволочка закончится, и можно будет уйти к себе. Перед дорогой нужно выспаться. Юноша был полон решимости доказать, что стал мужчиной и не позволит обходиться с собой, как с ребенком. Завтра утром он тайно уедет. Отец будет в ярости, но куда он денется? Сын-то у него все равно один, придется смириться, а пропустить свадьбу Иннуона Квейг никак не мог. Гордому герцогу Суэрсэн понадобится поддержка друга. Если бесстрашный Аэллин и страшился чего-то — так это женитьбы. Все же жаль, что отец сразу так разъярился. Квейг хотел рассказать ему про карты в библиотеке Аэллин. Иннуон говорил, что там нанесены земли за океаном. Если бы удалось убедить герцога снарядить пару кораблей! Впрочем, отец скажет, что на это нет денег, а картограф наверняка нафантазировал, что еще от этих северян ждать, если они и моря-то настоящего не видели. Ничего, он вернется с копиями карт, выберет день, когда старый герцог будет в хорошем настроении, и попробует увлечь его своей идеей — снарядить экспедицию на край света. Знать бы еще, где взять на это средства — девять сестер истощили герцогскую казну. Каждой нужно приданое, платья, драгоценности, не рыбацкие ведь дочери. А, ладно, отмахнулся он от надоедливого голоса здравого смысла, созданного, чтобы портить настроение. Что-нибудь, да и подвернется, а можно и подождать пару лет, ему ведь всего двадцать… Квейг рухнул на кровать, больше не думая о трудностях.
XIV
Армия возвращалась в столицу для торжественного парада. Победители готовились пройти по городу, сверкая начищенными кирасами, и швырнуть вражеские знамена под ноги прекраснейшей из женщин и мудрейшей из правительниц — наместнице Энриссе. Она же, напротив, ожидала торжеств без всякого ликования, и городская стража разделяла мрачное настроение наместницы. Солдаты отмечали победу всю дорогу и не собирались делать исключение для Сурема. Бургомистр на последнем заседании Высокого Совета умолял наместницу отменить торжества или, хотя бы сделать их скромнее, тем более что приближался ежегодный день траура по Светлейшему Королю Элиану, уснувшему вот уже более тысячи лет тому назад. С тех пор каждый год в этот день наместница, считающаяся супругой ушедшего короля, проводила сутки в посте и молитве над его статуей в королевской усыпальнице, по всей стране закрывались кабаки и веселые дома, а в храмах читали молитвы о скорейшем возвращении короля Элиана, светлого эльфа, основавшего империю людей. Считалось, что король вернется именно в день траура, чтобы обратить величайшее горе в величайшую радость. Правда, до сих пор чудо не произошло, и не было никаких оснований ожидать его в ближайшем будущем. Перепуганный бургомистр более часа перечислял ожидаемые убытки, приводил протесты торговых гильдий, донесения городской стражи, даже сводки роста цен на рынке за последние две недели, но, к сожалению, наместница не смогла пойти ему навстречу. Торжества пройдут, как и было намечено, зато сразу после этого ополчение распустят по домам, а основные отряды разместят в военных поселениях за городом, пустовавших последние шестнадцать лет. К счастью для города, хотя бы графские и герцогские дружины сразу отправились по своим провинциям, не заходя в столицу. Энрисса с удовольствием припомнила выражение лица магистра Ира, когда бургомистр попросил орден Дейкар проследить, чтобы не было пожаров. Пожарные команды вот уже месяц готовились к празднику, запасая песок, багры и воду в немыслимых количествах, но с магией оно как-то надежнее. Магистр даже не смог найти повода для отказа.
Да, она бы с радостью отменила этот дурацкий
парад, тем более что Острова и так растоптаны поражением, унижать их знамена
неразумно, но довольные солдаты — первый и наиглавнейший залог спокойствия в
империи. Энрисса ни на миг не забывала, что власть наместниц, кажущаяся
безграничной, на самом деле держится на тонком волоске традиции да страхе перед
древним проклятьем. Королем мол, может стать только сын и наследник Элиана,
иначе империя рухнет и придавит собой большую часть населения. А поскольку
светлейшее величество не то что сына, но и дочери не оставил перед своим
загадочным исчезновением, править стала его жена, что не решало проблему
наследования. Тогда Высокий Совет постановил: после смерти королевы избрать
невинную девушку из числа знатнейших семей империи, сочетать ее ритуальным
браком с королем, точнее, со статуей короля, и посадить на трон. Так с тех пор и
повелось; задолго до смерти очередной наместницы графы и герцоги погружались в
интриги, стремясь прорваться к власти через дочерей. Побеждал только один, да и
его, как в случае с отцом Энриссы, могло ожидать горькое разочарование, а все
прочие обычно умирали задолго до следующей попытки. Энрисса надеялась прожить
долго и по возможности счастливо, а для этого ей нужно было править сытым и
довольным народом. Ход размышлений наместницы прервал влетевший в комнату
старший распорядитель церемоний, он даже забыл поклониться:
— Ваше величество! Ваше величество!
— Да что там такое? Неужели дворец взяли штурмом варвары, и вы решили не
отличаться от захватчиков?
— Ваше величество, эльфийский посол Эрфин прибыл во дворец и желает видеть вас,
как только вы сочтете возможным принять его.
Без последних слов требование посла превращалось бы в открытое оскорбление, но Энрисса сомневалась, что эльфа заботили такие мелочи, скорее всего, опытный придворный просто смягчил бесцеремонность посланника. Эльфийского посла Энрисса видела только на своей коронации три года назад, хотя он и жил все это время в Суреме, в роскошном особняке недалеко от ратуши. Посол не появлялся на приемах и заседаниях дипломатической комиссии, с торжественными датами поздравлял письменно, прилагая скромные, но изящные подарки. Интересно, какие деревья сегодня рухнули в вековечных лесах Филеста? Или посол вдруг вспомнил правила этикета и решил поздравить наместницу с победой в длительной войне? Сомнительно. Эльфов не интересовали людские правила и приличия. Живущие на землях империи эльфы считались подданными Филеста и не подчинялись имперским законам. Эльфийские торговцы и немногочисленные ремесленники селились в городах, земледельцы — на хуторах и в небольших деревнях. Они не платили налоги и мало общались с людьми, разве что по торговым делам. Несмотря на отчуждение, время от времени на свет появлялись полуэльфы. Они наследовали красоту от эльфийского родителя и краткую жизнь от смертного…
Энрисса не смогла отказать себе в маленьком
удовольствии и заставила посла прождать в приемной три часа — не так уже и много
— по часу за год пренебрежения. Впрочем, по бесстрастному лицу эльфа, когда его,
наконец, впустили в кабинет, было трудно понять, насколько сильно он разгневан
ожиданием. Наместница не первый раз в жизни видела эльфа, но, как и прежде, не
сразу смогла избавиться от колдовского наваждения. Существу из плоти и крови не
позволено быть столь прекрасным! Эльфийская красота давно уже вошла в пословицы:
слова были бессильны описать совершенство безупречно правильных лиц, глубину
взгляда, очертания губ, легкость движений. Не удивительно, что люди никогда не
воевали с эльфами, по крайней мере, так утверждали все летописи. У кого
поднимется рука на подобную красоту?! Рядом с эльфом Энрисса на какой-то миг
почувствовала себя жалкой и невзрачной, но быстро очнулась. Она королева здесь,
а он — всего лишь посол, пусть хоть и трижды эльф! Да хоть родной брат короля
Элиана! Нет, это было бы уже слишком — единственный брат Элиана, Ирэдил, до сих
пор правил в Филесте, а других родичей у короля пока что не объявилось.
Наместница села в кресло у камина и жестом пригласила посла составить ей
компанию. По этикету ему полагалось бы стоять всю аудиенцию, но Энрисса ожидала
серьезного, даже в чем-то интимного разговора, потому и решила нарушить правила.
Эльф, нимало не смутясь, сел во второе кресло, расправил складки алого
бархатного плаща и только тогда заговорил:
— Мой государь, король Ирэдил, три года наблюдал за вами, ваше величество, дабы
удостовериться, что вы достойно правите от имени его царственного брата.
— Только меня удостоили подобной чести, или так проверяют каждую наместницу? И
что случается с недостойными? — Энрисса не скрывала иронии — она-то, по
наивности, считала, что новую наместницу избирает Высокий Совет.
— Все ваши предшественницы были достойны трона, иначе король Элиан, незримо
присутствующий здесь, не позволил бы им возглавить его империю. К сожалению,
некоторые из них не успевали за краткий срок отведенной людям жизни исполнить
свое предназначение. Но вы воистину достойнейшая из достойных! Мой государь
восхищен вашей решительностью и мудростью и не сомневается, что именно вы
сумеете сделать то, что не смогла ни одна наместница до вас — навсегда избавить
империю от ужасной угрозы.
— Мой царственный брат желает предупредить меня о грозящей Империи Анра
опасности, настолько страшной, что она может уничтожить государство, и при этом
ждал три года? — В голосе наместницы прозвучало нескрываемое удивление.
— Мой государь ждал, пока вы покончите с войной.
— И что же угрожает моей империи? — Энрисса намеренно пыталась вывести посла из
равновесия, вдруг он скажет больше, чем собирался.
— Самое страшное оружие из когда-либо созданных людьми — Слово! Я говорю о
книге, двести лет назад пропавшей из Библиотечной Башни Сурема! — воскликнул
эльф.
— Помилуйте, господин посол, книга не может пропасть из этой библиотеки! Это
также невозможно, как… — Энрисса замялась, не в силах подобрать подходящее
сравнение, — как горячий лед!
— И все же, однажды это случилось. Хранители предпочитают молчать о своем
позоре, но если вы напрямую спросите о Хранителе Кано, вам ответят. Книга
пропала бесследно, когда мы узнали об этом — было уже поздно. Мы искали повсюду
— но так ничего и не нашли. С тех пор каждая из ваших предшественниц в свой час
узнает об опасности и начинает поиски, но до сих пор ни одной из них не удалось
преуспеть.
— И что это за книга?
— Описание старинного обряда погребения военачальника. Сами по себе слова в
книге не несут никакой угрозы, но магия, спрятанная между строк, обладает столь
разрушительной силой, что в тот миг, когда восьмой человек прочтет ее — империя
погибнет, а вместе с империей — и все живущие в ней. Маг, написавший книгу,
служил Ареду, и хозяин щедро наделил своего слугу силой, чтобы тот, в свой
черед, помог ему вернуться в мир. Заклинание, способное вернуть Проклятого,
спрятано между слов и каждый, кто читает их — произносит свою часть заклятья.
В голосе посла Наместница услышала нескрываемый
страх. Эльфы ненавидели Падшего еще сильнее, чем люди; неудивительно, что их
столь страшит сама возможность его возвращения. Энрисса почему-то сомневалась,
что Темный Бог страдает слабой памятью и забудет, что эльфы — любимые дети
творца, пришедшие в мир, чтобы очистить его от скверны, а скверной считалось
все, связанное с Аредом.
— И сколько человек уже успели прочитать эту ужасную книгу? — Но она заранее
знала ответ.
— Семеро, ваше величество. У вас осталось очень мало времени. Возможно, что само
существование нашего мира повисло на волоске.
— Ну что вы, господин посол… наоборот, мы вступили в эпоху благоденствия — вот
уже пять лет страна не знает неурожая, черная потница не заглядывала в наши края
с дедовских времен, варвары научились уважать наши границы, а дикари склонились
перед мощью Империи и просят о присоединении.
— Кто может сказать, что понимает всю глубину темных замыслов того, чье имя
лучше не называть? И кто знает, на что у него хватит сил? Вы должны найти эту
книгу! — Теперь он уже почти кричал.
— Разумеется, господин посол. Я сегодня же переговорю с Хранителем. Даже если
саму книгу украли — могли остаться списки. Нужна отправная точка для начала
поисков. Но что я должна буду сделать со столь опасной находкой? Передать вам,
чтобы восьмым прочитавшим стал эльф, а не человек?
— Уничтожить ее! Бросить в огонь, чтобы пламя пожрало проклятые страницы! Только
так можно навсегда победить черную магию, ваше величество!
— А мне всегда казалось, что эльфы плохо разбираются в опасной магии. Ваши маги
творят светлые и радостные чудеса, как же они могут догадаться, как правильно
уничтожить пропитанную ужасной магией вещь? Почему бы не обратиться за помощью к
магам Дейкар?
Эльф тяжело вздохнул:
— Я не хотел пугать вас сверх меры, госпожа, но… по нашим догадкам именно маг
Дейкар написал эту книгу тысячу лет назад.
***
Из-за беседы с послом пришлось перенести несколько аудиенций, а это означало, что ближайшие несколько дней наместнице придется спать еще меньше обычного. Энрисса, нахмурившись, разрисовывала бумагу рогатыми фигурками: она не страдала ни излишней религиозностью, ни тем паче излишней доверчивостью, зато всегда удостаивалась похвалы наставников за умение логически мыслить, столь редкое в женщине. Вот уже двести лет про ужасную книгу рассказывают каждой новой наместнице, а Неназываемый все еще не вернулся, империя, как стояла, так и стоит, и конец света не намечается. Похоже, если книга и в самом деле опасна, то для эльфов. Быть может, что опасность угрожает и империи, да вот беда — за исключением короля Элиана, личности настолько легендарной, что Энрисса порой сомневалась в его существовании, эльфы никогда не проявляли особой заботы о людях. Пальцы наместницы барабанили по столу, на губах появилась хищная улыбка. Энрисса боялась только того, что не могла изменить. Для эльфов не существовало законов, они были неподвластны магии людей, а люди не могли освоить эльфийскую магию. Ни один смертный не бывал в эльфийском Филесте — каменном городе посреди Зачарованного Леса, в то время как эльфы свободно селились среди людей. Традиции империи предписывали с уважением относиться к сородичам короля-основателя, и наместницы исправно подтверждали привилегии эльфийских поселенцев, порой в ущерб собственным подданным. Одна только Саломэ Четвертая Темная, та самая, что возродила культ поклонения Ареду, обложила эльфов налогом, вот только умерла всего через два года после восхождения на трон — не иначе как боги покарали.
Если верить летописям, эльфы не вмешивались в дела людей, и только старинная сага о роде Беркутов утверждала обратное. Кровавая, как и все древние предания, сага повествовала о войне леди Эланы против эльфийского принца, убившего ее сына и невестку. Поначалу гордая леди побеждала, но потом эльфийская магия обратила против Эланы ее собственных вассалов, замок Беркутов был сожжен, леди — убита, на этом обрывался единственный уцелевший список. Оставалось загадкой, что сказала победившему принцу белая ведьма, не пойми как оказавшаяся на пепелище, и откуда взялся магический огонь, которым леди подпалила Зачарованный Лес. Он ведь не зря так назывался — обычное пламя не могло навредить алмазным елям и чешуйчатым дубам. Энрисса подозревала, что Дейкар могут рассказать больше, чем сохранилось в легенде, но орден неохотно делился знаниями, всегда требуя непомерную плату, и наместница предпочитала не прибегать к услугам огненных магов. Энрисса не ожидала войны с эльфами в ближайшем будущем, но не хотела бы иметь дело с врагом, способным перетянуть на свою сторону вернейших из верных. До сих пор она не знала, как удержать эльфов в узде, а тут удача сама шла в руки.
***
Никто во дворце не знал, сколько лет Старому Дью,
не помнил его настоящее имя, и никто не мог вспомнить времена другого Хранителя.
Все эти сведенья можно было бы найти в Скрижалях Хранителей — и дату начала
ученичества, и дату вступления в должность, и родовое имя, но Энрисса
предпочитала оставаться в неведении и считать Старого Дью существом
сверхъестественной природы, навечно поселившимся в библиотечной башне. Впрочем,
она все равно собиралась заставить его взять ученика, как только подберет
подходящего мальчика. Старик, облаченный в тяжелую белую робу жреца Аммерта, не
стал кланяться, а сразу опустился в кресло — наедине наместница позволяла
Хранителю пренебрегать этикетом, и с некоторым раздражением поинтересовался:
— Ваше величество желали меня видеть?
Его раздражительность можно было понять — середина дня, самый разгар работы, а
он уже давно вышел из возраста, в котором позволительны ночные бдения.
— Да, Хранитель. Сегодня у меня испросил аудиенции эльфийский посол.
Длинное лицо Хранителя, казалось, вытянулось еще больше:
— Ну конечно — опять эта треклятая погребальная книга!
— Так она все-таки существует?
— Если бы! Если бы она существовала — мы бы ее давно уже нашли! Мыши ее сожрали,
или на помойке сгнила.
— Мыши? Каким образом книга из библиотеки могла попасть на помойку? И что это за
Хранитель Кано? Я не помню такого.
Старый Дью вздохнул:
— И не вспомните. Его вычеркнули из Скрижалей.
Энрисса тряхнула головой в искреннем изумлении:
— Но это же Скрижаль! Даже Саломэ Темную не вычеркнули из Скрижалей Наместниц!
Скрижали Хранителей не менее святы!
— И все же, так тогда решил Высокий Совет, и его имя было убрано оттуда — другим
в назидание. Вот только одно скажу — не было в том справедливости. Страх — был,
да, напугали их тогда эльфы. А ни справедливости, ни мудрости — не было. Ведь
как оно все случилось? Денег на постройку нового архива не было, а книги уже в
хранилище не помещались. Вот Кано и устроил перепись, все подвалы перерыли,
книги и записи разобрали, половину отправили переписчикам, списки сделать, пока
еще хоть что-то разобрать можно, дубликаты отдали на продажу, а часть книг
оставалось только выкинуть. Что на пергаменте было — почистили, да в храмовые
школы, а что уже никуда не годилось — выбросили. Но все равно места не хватало,
тогда Хранитель приказал избавиться от книг, которые за все время существования
библиотеки ни разу не прочитали — мол, если за столько столетий они никому не
понадобились, то и дальше будут зря место занимать. Вот так та книга и пропала.
Когда спохватились — уже было не найти. Никто не знал, какие книги и кому
продали, какие в школу ушли, а какие просто выкинули.
— То есть, за все время, что книга провела в хранилище, ее никто не читал?
— Именно так, ваше величество.
— Как интересно.
— Да уж. А как эльфам было интересно, куда книга подевалась — так просто словами
не передать. Квинга Третья Ясная, не в обиду ее памяти будь сказано, особым умом
не отличалась, не то, что Саломэ Несчастливая перед ней, та как раз, наоборот…
— Про наместниц мне и так достаточно известно, вернемся к Хранителю Кано.
— Так а я о ком? Квинга тогда только на трон взошла, Ясной ее не зря прозвали —
как сказал Фалион-Острослов: «Безмятежность ясного лица Наместницы никогда не
омрачало облако размышлений».
— Если мне не изменяет память, сочинения Фалиона запрещены.
— А как же, в запрещенной секции и хранятся. Так вот, возвращаясь к наместнице —
поверила она эльфам, испугалась, что Аред прямо завтра вернется, стала виноватых
искать. Приговорила Хранителя к смерти, но маги воспротивились. А указ уже
подписан, волю наместницы так просто не отменишь. Вот и заменили ему смерть тела
на смерть души.
Энрисса поежилась, даже спустя двести лет приговор вызывал ужас.
— Стерли имя из Скрижалей, убрали из всех документов, наложили заклятье
молчания, ослепили и отправили на все четыре стороны. Ученик его швырнул
медальон наместнице под ноги и ушел вместе с учителем. С тех пор о них ничего не
слышали. Из столичного храма Аммерта прислали нового Хранителя, и все пошло
своим чередом. А книга — пропала. Так и не нашли ее.
— Может быть, Хранители не прилагали достаточно усилий? Или… или Хранитель? Ведь
это вас прислали из храма? Обычно все забывают, что жрецы Аммерта зачастую
бывают магами…
— Увы, ваше величество, я оказался плохим магом. Поверьте, все, что было
возможно, я сделал. Но я даже не смог отыскать изгнанного хранителя, что уж
говорить о куске изъеденного мышами пергамента. Если вы сочтете, что кто-нибудь
другой справится с этим лучше — в вашей воле сегодня же отправить меня на покой.
— С этим я пока подожду.
— Вы желаете ознакомиться с отчетами о поисках?
— Нет. Не хочу изучать чужие ошибки.
— Ваше величество, ведь нет никаких сомнений, что эта книга не имеет отношения к
Ареду!
— Я предпочту сделать вывод самостоятельно, Хранитель.
— Как будет угодно вашему величеству.
Старый Дью явно не верил, что она добьется успеха. Что ж, тем хуже для него.
Энрисса твердо решила, что заставит старика взять ученика в тот самый день,
когда найдет книгу. Найдет, прочитает и решит, против кого ее использовать.
XV
Возвращение войск совпало с первым по-настоящему весенним днем. Обычно весна приходила в столицу на месяц позже, но в этом году ранняя оттепель растопила снег уже в конце января, а южный ветер довершил начатое. Еще пару дней — и на вербах бы уже появились мохнатые лапки, но пока что победителей забрасывали дорогими оранжерейными и дешевыми бумажными цветами. Девушки кидали ленты и конфеты, мальчишки бежали следом — всё как положено. Правда, последний раз в Суреме парад победителей видели лет сорок назад, когда разбили сдуру сунувшихся варваров, а нынешнего торжества ожидали уже шестнадцать лет.
Энрисса стояла на балконе, солнце немилосердно сверкало, отражаясь от ее тяжелого белоснежного платья и золотых волос. За ее спиной полукругом стоял Высокий Совет, магистр Илана в синем и магистр Ир в неизменном красном. Хранитель выбрал место посередине, прямо за спиной наместницы, он не любил показываться на публике, бургомистр вытягивал короткую шею, чтобы лучше разглядеть черно-синие мундиры столичной гвардии. В самом начале войны торговые гильдии города на свои средства снарядили полк, и все последующие годы исправно оплачивали его содержание. Наместница Амальдия не могла не отметить столь благородный жест, и ответила на него не менее благородным снижением торговой пошлины. Право же, на эти деньги казна могла бы содержать не меньше четырех полков, и теперь Энрисса с затаенным злорадством ожидала следующего заседания Высокого Совета, на котором она распустит этот треклятый полк, с правом для желающих поступить на службу в городскую стражу. Ну а через месяц финансовый совет назначит новую пошлину, и магистрат дорого заплатит за свое хитроумие. Место военачальника пустовало, Ланлосс Айрэ командовал парадом, Энрисса со своего места прекрасно видела коренастую фигуру генерала на предписанном обычаем рыжем коне. Эта масть наиболее приближалась к красному цвету знамен Лаара, бога войны. Овации, которыми встречали хромого генерала на всем пути процессии, не оставляли сомнения — Ланлосс популярен как среди черни, так и среди зажиточных горожан, и, что самое неприятное — среди солдат и офицеров. Наместница с некоторым беспокойством подумала, что если генерал не захочет уходить в отставку, будет сложно убедить его это сделать. Кнут тут не поможет, только пряник, и меда, меда побольше. Энрисса надеялась на верность генерала Айрэ. Только очень преданный империи военачальник признает за наместницей право распоряжаться своей жизнью и в мирное время. В особенности своей личной жизнью. Но женитьба на Резиалии Сорель была так же необходима, как и отставка. Энрисса не могла позволить, чтобы Ланлосса Айрэ женили без ее ведома и использовали в борьбе за власть, держа удила в изящных женских ручках.
Трижды прогудели трубы, Ланлосс поднял меч в
торжественном салюте, и гвардейцы в увенчанных плюмажами шлемах швырнули
шелковые знамена на землю, прямо под ноги коннице. Теперь, чтобы выстроиться на
плацу перед дворцом, нужно было пройти по знаменам, их в прямом смысле слова
втаптывали в грязь. Оставшиеся после церемонии клочья соберут и сожгут, чтобы
даже памяти о чужих знаменах не осталось. Империя не сохраняла военные трофеи, а
уничтожала их также безжалостно, как и врагов. О победах и без того не забудут.
Некоторые старые обычаи и впрямь несли в себе определенную мудрость, одна беда —
обычно эта мудрость исправляла последствия исключительной глупости, сотворенной
в угоду другому старому обычаю. Наместница выждала, пока войска выстроятся в
надлежащем порядке, и установится тишина. Говорить пришлось громко, на самой
грани крика, так, чтобы голос отчетливо разносился по всей площади. Даже после
нескольких фраз, сказанных «голосом для публичных выступлений», дико болело
горло. В детстве девочка часто простужалась, да и, став взрослой, теряла голос
от малейшего сквозняка или перенапряжения, учителям музыки пришлось ограничиться
игрой на арфе и клавикорде, поскольку после уроков пения юная герцогиня
несколько дней проводила в болезненном молчании. Вот и сейчас, выйдя на балкон,
она уже заранее почувствовала боль в горле, еще не сказав ни слова. В который
раз наместница мысленно поблагодарила короля Элиана, что в Высоком Совете,
заседающем каждую неделю, всего шесть человек и не нужно повышать голос. Речь
наместницы завершала парад, офицеры начали уводить свои отряды с площади, а
Энрисса наконец-то смогла уйти с солнцепека. Ванр уже ждал ее с дымящимся кубком
в руках:
— Ваше вино.
Наместница с благодарностью приняла горячее питье — возможно, на вечернем приеме она сможет нормально разговаривать. Ванр становился воистину незаменимым. Он умудрялся безошибочно определять, что именно ей нужно в тот или иной момент — без приказов и долгих объяснений, молчал, когда наместница желала побыть в тишине, и начинал разговор тогда, когда она нуждалась в собеседнике. Учтивость Ванра не переходила в набившее оскомину подобострастие придворных, а советы, порой весьма смелые, подавались так, что не оставалось сомнений в мудрости наместницы, несомненно, способной и самостоятельно решить столь незначительную проблему. Энрисса старалась не задумываться, какое место в ее жизни так стремительно занял новый секретарь, не замечала, что с каждым разом все дольше и дольше длится почтительный поцелуй руки, не обращала внимания на обжигающий мужской взгляд, устремленный на нее открыто, а не украдкой. До какого-то момента можно было притворяться, что то, чего не видишь, не существует на самом деле, но наместница все меньше и меньше желала прятаться в спасительном притворстве.
Ванр принял из рук Энриссы пустой кубок и
усмехнулся про себя: осада шла по всем правилам. Красавчик из провинции слишком
привык нравиться женщинам, чтобы ошибаться. Еще немного, и гордая наместница
станет мягче масла, вот тогда и придет время для решающего признания, тут
главное — не передержать, но и не торопиться, выбрать подходящий момент —
настоящее искусство. Он уже знал, что скажет наместнице, где он это сделает,
каждый жест, каждый вздох, каждое слово — все было продумано и подготовлено
заранее. Страха Ванр не испытывал — скорее, азарт охотника, загоняющего дичь.
Азарт кружил голову, заставлял забыть об опасности, о законе, сурово карающем
любого, покусившегося на девство супруги каменного короля. Судьба преподнесла
ему редчайшую возможность разом изменить свою жизнь, добиться успеха, да еще
таким приятным способом. От таких подарков богов не отказываются, да и потом —
он будет самым честным и трепетным возлюбленным, и если эта ледышка способна
стать женщиной, у нее не будет повода для недовольства.
Опубликовано с согласия автора.
Дата публикации: 17 августа 2007 года
(с) Вера Школьникова, 2006-2007
![]() |
|